~~~
Солнце немилосердно жгло пыльное шоссе, терявшееся из виду на равнине, у которой не было горизонта, лишь отдельные группки низкорослых деревьев, разбросанные там и сям, где попало. Из-под застывшего на месте автобуса, от которого, похоже, не было никакого проку, даже тени, торчали только ноги и огромные башмаки водителя, лежавшего под мотором и тщетно пытавшегося устранить неполадки в разболтанной машине, окончательно пришедшей в негодность.
Пара часов, проведенных под лучами этого убийственного солнца, могли уничтожить любого человека, и Пердомо Вглубьморя, оказавшиеся чуть ли не единственными пассажирами, которые не вышли в Валенсии, Маракае или другом селении на маршруте, никак не могли решить, то ли вернуться в раскаленный автобус, превратившийся в самую настоящую духовку, то ли так и сидеть на обочине в надежде, что какой-нибудь поток воздуха освежит атмосферу.
Никто не произносил ни слова, и, судя по поведению шофера и тех, кто, по-видимому, были его обычными пассажирами, подобное происшествие было в порядке вещей. Право выражать возмущение даже не предусматривалось, потому что в качестве единственной альтернативы недовольному предлагалось продолжить долгий путь пешком.
Мимо промчалось полдюжины машин, однако ни одна из них даже не сбросила скорость, чтобы поинтересоваться, куда надо людям, размахивавшим руками на обочине, и только двоим ловким парнишкам удалось прицепиться сзади к пыхтящему грузовику, ехавшему в противоположном направлении и груженному гигантскими бревнами с темной древесиной.
— Сколько осталось до ближайшего населенного пункта? — поинтересовался Себастьян, придя к заключению, что усилия горе-механика не дают никакого результата и автобус, похоже, не желает катить дальше.
— Километров тридцать. — Мужчина кивнул в сторону Айзы. — Не думаю, что сеньоре в ее положении это по силам. — Он отер пот со лба, оставив на физиономии еще одно грязное пятно. — Это солнце очень коварно и иссушает мозг. Наберитесь терпения. Я знаю эту развалюху: когда меньше всего этого ждешь, она вновь заводится.
— Точно?
Тот окинул Себастьяна долгим взглядом, поколебался и затем несколько раз отрицательно покачал головой:
— Точно, что есть небо, братец, а между тем почти никто до него не добирается. Зачем мне вас обманывать? Мне уже восемь раз приходилось ночевать на заднем сиденье.
— Разве они не присылают помощь?
— На следующий день. — Водитель сделал короткую паузу. — Времена нынче неспокойные, и никому не нравится оказаться в здешних местах на ночь глядя. — Он криво усмехнулся и показал приклад винтовки, спрятанной под сиденьем. — Но вы не беспокойтесь, — добавил он. — Если автобус со всех сторон закрыт, бояться нечего.
Себастьян вернулся к семье и поблагодарил брата за сигарету, которую тот зажег для них обоих. Сделал длинную затяжку и подытожил:
— Похоже, выбор у нас небогатый: либо идти пешком тридцать километров, либо ночевать здесь…
— Спору нет, быть тебе предсказателем, — с иронией отозвалась мать. — По твоим словам, все шло к тому, что наше положение должно измениться к лучшему.
Себастьян хотел было возразить, но тут Айза бросила на него взгляд и мягко заметила:
— Не волнуйся. Уже едет.
Они посмотрели на нее. Им был хорошо знаком этот особенный тон голоса.
— Кто? Кто едет?
Девушка пожала плечами, и стало ясно, что она и правда пребывает в неведении.
— Не знаю, — ответила она. — Но едет.
— Здорово!
Восклицание, как и следовало ожидать, исходило от потерявшего терпение Себастьяна, который больше ничего не успел добавить, потому что брат ткнул его локтем в бок и молча кивнул вдаль — туда, где чуть ли не на единственном бугре посреди равнины появилась машина. Она быстро приближалась, а ее хромированные детали и стекла отражали лучи солнца.
Они лишь стояли и смотрели, а автомобиль увеличивался в размерах и обретал конкретную форму бело-зеленого пикапа. Что-то им подсказывало, что, хотя до сих пор никто не сбавил хода, этот наверняка затормозит.
Шум мотора раздавался все громче и в конце концов заполнил грохотом всю равнину, и, хотя пикап несся на большой скорости, он остановился прямо напротив группы людей, которая даже не подала никакого знака.
С левой стороны опустилось стекло, и женщина лет сорока с выразительными чертами лица, обветренной кожей, пронзительным взглядом и волосами, забранными под широкую фетровую шляпу, окинула насмешливым взором четверых людей, не сводивших с нее глаз, и с улыбкой изрекла:
— Так-так! Потерпевшие крушение на равнине! — Она показала рукой на кузов: — Залезайте, не то вас убьет солнце. — Ее взгляд остановился на Айзе, которая была почти заслонена телом Аурелии, и суровое выражение ее лица смягчилось. — Женщины могут сесть рядом со мной, — добавила она. — Здесь им будет удобнее.
Затем на какое-то время она замолчала, сосредоточив внимание на дороге: то и дело приходилось объезжать колдобины на однообразном шоссе, словно вычерченном рейсфедером, — и наконец, не глядя на Айзу, сидевшую между ней и Аурелией, поинтересовалась:
— В Сан-Карлос едете?
— Да.
— Живете там?
— Нет. — На этот раз ответила Аурелия. — Но надеемся найти работу и остаться.
— Эмигранты? — Ответом ей был молчаливый кивок, и женщина спросила: — Откуда?
— Мы испанцы. С Канарских островов.
— С Тенерифе?
— С Лансароте.
— Лансароте? — Незнакомка искоса бросила на них удивленный взгляд. — Я и не знала, что существует остров, который называется Лансароте. Почти все приезжают с Тенерифе, Ла-Гомеры или Ла-Пальмы. Были и с Гран-Канария. Но Лансароте! — Она отрицательно покачала головой, а затем перевела взор на живот Айзы: — И когда же?
Девушка в свою очередь опустила взгляд, посмотрела на выпуклость, обезобразившую ее талию, и повернулась к матери, ища помощи.
Та несколько секунд тоже хранила молчание, затем внимательно оглядела женщину за рулем, ожидавшую ответа, и сказала:
— Она не беременна… — И после небольшой паузы: — Это небольшая хитрость для того, чтобы избежать неприятностей. Она даже не замужем. Парни — тоже мои дети. — Она сделала новую — более длинную — паузу и попыталась оправдаться: — Вы же знаете, как это бывает: семья бедняков в чужой стране, незнакомые обычаи… У нас были проблемы.
Черные глаза задержались на лице Айзы, пока машина сбавляла скорость, и ответное замечание прозвучало ясно и искренне:
— Меня это не удивляет. — Женщина изобразила улыбку, хотя чувствовалось, что она не привыкла улыбаться. — Как тебя зовут? — поинтересовалась она.
— Айза. Айза Пердомо.
— Айза! Никогда не слышала такого имени. Очень красивое. — Она вновь попыталась изобразить подобие улыбки. — Меня зовут Селесте. Селесте Баэс, моя семья насчитывает больше семи поколений льянеро. Моя мать клялась, что зачала меня, сидя верхом на лошади, и слезла с нее лишь для того, чтобы я могла появиться на свет. Тебе нравятся лошади?
— Я никогда их не видела.
Пикап резко остановился, и пассажиры, сидевшие сзади и не ожидавшие такого сюрприза, чуть не перелетели через сиденье водителя.
Селесте Баэс, по-видимому оторопев от изумления, невольно отклонилась к широкому рулю, чтобы внимательно рассмотреть девушку, сидевшую рядом.
— Ты никогда не видела лошадей? — недоверчиво переспросила она. — Ты что, меня разыгрываешь?
— Нет, сеньора. Я их, конечно, видела на фотографии. — Айза развела руками: мол, что тут поделаешь? — Но на Лансароте есть только верблюды, а с тех пор, как я приехала в Венесуэлу, мне не представилось случая увидеть лошадь. — Она кротко улыбнулась: это всегда безотказно действовало на кого угодно. — Я сожалею!
— И есть о чем сожалеть, — услышала девушка в ответ, и машина вновь тронулась с места, хотя уже далеко не так резво. — Лошади — самые прекрасные, благородные и милосердные создания на свете. Намного лучше, чем самый лучший человек, и тот, кто с ними незнаком или их не любит, много потерял. У меня их больше двух тысяч, и за всю историю нашей семьи мы вырастили тридцать девять чемпионов, одного победителя «Кентукки-дерби» и другого — «Триумфальной арки» в Париже. — Женщина сделала длинную паузу, а затем добавила, вновь нажимая на педаль газа: — Честно говоря, не могу себе представить, что существует мир без лошадей.
— Наш мир — море.
— Море?
— Мы, Вглубьморя, всегда были рыбаками. — Айза лукаво улыбнулась. — Уже больше десяти поколений.
— Рыбаками? Надо же! Вот здорово! А что делает семья рыбаков на дороге, ведущей в льянос? Некому было подсказать, что вам в другую сторону?
— Это очень долгая история, — вмешалась Аурелия.
— До Сан-Карлоса тоже долго ехать, — тут же парировала Селесте Баэс. — Расскажите мне ту часть истории, какую пожелаете, но только правду. Я предпочитаю молчание лжи. Я была замужем за самым большим вралем на свете, и он истощил весь мой запас терпения.
Аурелия колебалась пару километров, однако в конце концов твердым голосом, не драматизируя события, начала рассказывать:
— Прошлым летом трое парней попытались изнасиловать Айзу, но мой сын Асдрубаль встал на ее защиту и во время драки одного из них убил. Отец погибшего был очень влиятельным человеком, и нам пришлось бежать с Лансароте на нашем старом голете, который затонул, и при этом мой муж погиб. Мы добрались до Венесуэлы, намереваясь поселиться в приморье, но, похоже, в здешних краях потребляют мало рыбы, да и не очень-то преуспеешь, не имея собственной лодки и машины, чтобы отвозить улов на рынок. Мы обосновались в Каракасе, но, как только Айза выходила на улицу, мужчины не давали ей проходу, и нам пришлось бежать, потому что один тип, в чьих руках находится вся проституция города, вознамерился ее похитить.
— Антонио даз Нойтес.
— Вы его знаете?
— Мой муж был одним из самых частых его клиентов. — В голосе Селесте Баэс послышалась злость. — Он расплатился с ним за неделю развлечения с четырьмя его шлюхами, подарив моего лучшего коня! — Она слегка ударила по рулю. — Он мог бы стать великим чемпионом, но Феррейра — такой человек, который портит все, чего ни коснется. Вам известно, что у него есть подручные, которые специализируются на развращении девушек? Они подавляют их волю с помощью алкоголя и наркотиков. — Она чуть повернула голову вбок и посмотрела на Айзу, хранившую молчание: — Этот выродо