На другой стороне и почти на таком же расстоянии от кромки берега, что и Пуэрто-Нутриас, располагался Брусуаль, с полным основанием считавшийся первым и последним настоящим селением льянос и началом и концом всех дорог, которые шли из саванны или вели к ней.
Улицы поселка были широкими и пыльными, по обе стороны стояли дома с белыми стенами и крышами из пальмовых листьев или оцинкованного железа, широкими окнами, окрашенными в самые яркие цвета, и высокими дверьми, перед которыми находились перекладины для коновязи.
Брусуаль был таким поселком, где все было приспособлено главным образом для лошадей, которые делили его в первую очередь с коровами, свиньями, собаками и курами, а уж потом с людьми. На глаза Пердомо попались лишь босоногие всадники, оборванные ребятишки и пара темноликих женщин с запавшими глазами, которые в меланхолическом молчании проводили взглядом проезжающий мимо автомобиль.
В пятистах метрах от последнего дома, когда остались позади и неуклюжие свинарники, и два заброшенных огорода, окончательно исчезли и какие-либо намеки на шоссе, дорогу или тропинку, поскольку именно здесь начиналась саванна, а саванна не признавала ни шоссе, ни дорог, ни тропинок, потому что, сколько бы их ни проложили за время сухого сезона, наводнения следующей зимы смывали их с лица земли.
И вот там, на самом краю безбрежного моря ковыля, Селесте Баэс остановила машину, попросила всех выйти и, откинув спинку своего сиденья, продемонстрировала целый арсенал отлично смазанного оружия.
Первым делом она извлекла блестящий «ремингтон», проверила, заряжен ли он, как полагается, есть ли в патроннике патрон, и протянула Асдрубалю Пердомо.
— Умеете с ним обращаться? — спросила она.
Все четверо в некотором смущении переглянулись, и наконец Асдрубаль неуверенно кивнул.
— На флоте я держал в руках карабин, — признался он. — Но стрелял от силы раз десять и не помню, был ли он похож на этот.
— А вы?
Себастьян, которому был адресован вопрос, пожал плечами:
— Та же самая история… — Он бросил взгляд на равнину, раскинувшуюся перед ним. — Но, как я себе представляю, мы ведь не на войну отправляемся.
— Нет, конечно, — подтвердила женщина. — Мы не отправляемся на войну, однако льянос кишит угонщиками скота, и, если по пути мы с ними столкнемся, единственный язык, который они понимают, — это язык свинца. Вот курок, вот предохранитель, а это — затвор, — показала она. — Оружие заряжено, и способны вы или нет сразить конокрада — дело ваше, но все же советую вам потренироваться, потому что единственное, что у вас здесь будет в избытке, — это боеприпасы и возможность их использовать.
Себастьян Пердомо пристально посмотрел на нее.
— Послушайте! — наконец спросил он. — Вы это серьезно?
Она взглянула на него в упор:
— Я что, похожа на шутницу?
Пердомо Вглубьморя вновь обратили внимание на ее худую, стройную фигуру, энергичные черты лица, волосы, забранные под шляпу неопределенного цвета, холодные черные глаза, и тогда Себастьян еле заметно покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Вы не похожи на шутницу, но я думал, что такие вещи происходят только в кино.
— Послушайте, — сухо прозвучало в ответ. — На том берегу реки закончилась цивилизация, а впереди, за льянос, начинается сельва Ориноко — там, можно сказать, начинается доисторический мир. Привыкните к мысли о том, что с каждым днем пути мы будем как бы откатываться на столетие назад. — Женщина туже затянула потрепанный пояс-патронташ, на котором висел тяжелый револьвер, и начала распределять остальное оружие, словно раздавала ножи и вилки в начале пикника. — Возьмите за правило носить его с собой, — добавила она. — Здесь, помимо грабителей и конокрадов, еще водятся змеи, пумы, кайманы, анаконды, быки, которые нападают ни с того ни с сего, и коварные ягуары, которых мы называем тиграми. — Она протянула Аурелии замечательный никелированный револьвер, но та отказалась.
— Нет, спасибо! — Аурелия на мгновение замолчала: было ясно, что она собирается с духом, прежде чем высказаться. — Вы должны нас извинить, — продолжила она, — но я считаю, что мы совершили ошибку, приняв ваше предложение. Это место не для нас! Поймите, меня не пугают дикие звери, но дело в том, что одному из моих сыновей уже пришлось убить человека, и я не желаю, чтобы это случилось снова. — Теперь она обратилась к Асдрубалю и Себастьяну: — Мне жаль… Но было бы намного лучше вернуться, пока еще не поздно.
Ее сыновья разочарованно переглянулись. Они готовы были возмутиться, но их опередила Селесте Баэс, которая нарочито резко ее перебила:
— Не говорите глупостей! Куда вы пойдете? Вашей проблемой будут не конокрады: достаточно стрелять им в ноги или поверх головы, стараясь не попасть. — Она повернулась к Айзе: — Ваша проблема — это она, и вы не сможете таскать ее по Венесуэле вечно «беременной». Это суровая страна, где мачо привык забирать себе все, что ему приглянулось, особенно если это женщина. — Селесте попыталась улыбнуться и на какое-то мгновение показалась почти сердечной. — Поверьте мне! — добавила она. — Ваши сыновья подвергнутся большей опасности, защищая сестру за пределами льянос, чем охраняя моих лошадей и коров здесь…
Аурелия не нашлась что на это сказать, потому что явно растерялась и инстинктивно обратилась за советом к Себастьяну, который почти незаметно кивнул.
— Она права, — сказал он. — Ты же видела, что случилось в Каракасе, и мы не можем принуждать Айзу вечно ходить с подушкой на животе. — Он подмигнул сестре. — Успокойся! — прибавил он. — Даже если бы мы и захотели, нипочем не сумели бы попасть в конокрада даже с двухметрового расстояния. Мы никогда никого не убьем, — заключил он.
Похоже, он не вполне убедил мать, однако, судя по всему, у нее не было большого выбора, и она решила сдаться.
— Ладно! — сказала она. — Хоть бы все вышло так, как ты говоришь!
— Выйдет, не бойтесь, — успокоила ее Селесте Баэс. — А теперь все в машину: дорога-то дальняя.
— Извините, если я спрошу, — перебил ее Асдрубаль, вытянув руку и показывая на простиравшуюся перед ними унылую однообразную равнину, покрытую высокой сухой травой. — О какой дороге вы говорите? Я что-то не вижу никакой дороги. Как вы определяете, куда ехать?
Женщина посмотрела на него, и в ее глазах промелькнула веселая искра.
— А скажите-ка, — спросила она, — у вас в море дороги были четко обозначены?
— Нет, конечно, — сконфуженно ответил Асдрубаль.
— Ну, так здесь то же самое. Пока надо двигаться в этом направлении, все время на юг. Мы пересечем каньо[23], затем реку и под конец еще один каньо, который, если я не ошибаюсь в расчетах и память мне не изменяет, должен быть семидесятым каньо. Оттуда — на северо-запад, искать переправу через Гуаритико, если в ней не слишком много воды, а переправившись через Гуаритико, возможно, повстречаем какого-нибудь бакеано[24], который сможет показать нам дорогу до имения.
Они посмотрели на Селесте с изумлением:
— Вы хотите сказать, что не знаете точно, как добраться до собственного имения?
— Просто оно самое маленькое. — Она развела руками, словно давая понять, что это не ее вина. — Я не была там уже несколько лет.
— Так когда же мы туда доберемся?
— Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через четыре дня. Не все ли равно? У нас есть запас воды, пищи и бензина на две недели, вам не о чем беспокоиться. В здешних краях важно только, чтобы не полетела ось или мы не ухнули в каньо или в реку.
— А что такое каньо?
— Это как бы река, которая не течет, протоки, где после зимы остается вода, которая за лето постепенно высыхает. Они постоянно изменяются по величине, форме и даже направлению, и из-за этого пейзаж все время меняется, даже оставаясь тем же самым. — По-видимому, Селесте сочла разговор законченным и вскарабкалась на свое место за рулем, захлопнув дверцу. — Не беспокойтесь! — добавила она. — Я всю свою жизнь провела в льянос, больше тридцати раз сбивалась с пути, но пока жива и, думаю, проживу еще долго.
Почти тут же строения Брусуаля и все, что было у них за спиной, исчезло в густом облаке пыли, которое поднял пикап во время езды. На сухой равнине оно было вроде сигнального рожка, который извещал всю округу — невозможно представить, как далеко, — о приближении транспортного средства.
И тут началась сумасшедшая тряска-пляска. Утреннее солнце пекло немилосердно, и чем выше оно поднималось, тем нестерпимее становился зной, а после полудня он и вовсе достиг пятидесяти градусов. Воздух сгустился, в горле пересохло, и каждая пора тела, казалось, пульсировала, словно стремясь вытолкнуть из себя крохотную каплю густого соленого пота.
Асдрубаль и Себастьян, широко расставив ноги, сидели на груде ящиков, мешков и бидонов, которые казались одушевленными, поскольку то и дело подпрыгивали, будто норовя выскочить наружу — мол, к черту всю эту свистопляску! Молодым людям несладко пришлось, гораздо хуже, чем женщинам: солнце упрямо желало их испепелить, пыль забивалась прямо в ноздри, а тряска напоминала непрекращающуюся потасовку с оравой разгулявшихся невидимок, которые старались во что бы то ни стало сбросить их в море густой травы.
Два часа спустя они достигли берега первого каньо, и Селесте Баэс остановилась в тени кустов, из которых выпорхнули десятки красных ибисов и огромных цапель в черно-белом оперенье, метко прозванных солдатами: их бравый вид говорил сам за себя.
— Переждем здесь самую жару и поеди?м, — сказала Селесте. — Можете ополоснуться из ведер, только не заходите в воду. Текущие реки менее опасны, а вот каньо, когда начинают высыхать, кишмя кишат разными тварями, которые с каждым разом становятся все более агрессивными. Могут встретиться угри, тембладоры[25], пираньи, скаты, а то и анаконда. — Она указала на темное пятно, выделявшееся на противоположном берегу, в двухстах метрах ниже по течению. — А вон кайманы, которые у нас бывают двух видов: «якаре?» и «баба», — и любой из них может запросто откусить ногу.