— Откуда тебе известно, что она испанка?
— Это сразу видно, даже если она и рта не откроет. Креолка есть креолка, а она — нет. И ее мать, которая на нее очень похожа, тоже, и двое парней, которых я видел, должно быть, ее братья.
— Возможно, один из них — ее муж.
— Судя по виду, эта кобылка еще не познала жеребца. Она совсем юная и смотрит так, как девственницы.
— Да что тебе известно о девственницах! Когда ты видел хоть одну?
— Да мне-то что! — с вызовом ответил он. — Главное ведь — мнение хозяина, который, когда мы вернулись, сказал мне: «Никому ни полслова, но на этой девчонке я женюсь. Держи рот на замке, а не то собирай свое барахло и проваливай».
— Врешь!
— Не вру, и ты это знаешь. Ты упустила время, пытаясь стать хозяйкой имения, забыв о том, что не принадлежишь к породе «белых» хозяев, ведь ты из числа «темных» пеонов, голь перекатная. Говоришь тебе, говоришь, да ты разве слушаешь!
— И что ты предлагаешь? Уйти с тобой и нищенствовать в саванне, пока ты тоже не выдохнешься? Мне прекрасно известно, что Кандидо Амадо — говнюк, но это была единственная возможность выйти замуж и бросить занятие проституцией. — Имельда потягивала из стакана и одновременно обдумывала свое новое положение. — И я не позволю вот так просто от меня отделаться, — продолжила она. — В конце концов, одно дело — что она ему нравится, а другое — примет ли она его.
— Ты забыла про серебро.
— Какое серебро?
— Хозяйское. А его у него много, потому что он с самого рождения только тем и занимался, что угонял соседский скот, продавая его как собственный и складывая деньги в кубышку в ожидании того дня, когда сможет купить «Кунагуаро». Если он предложит ей вытащить ее из коровника, чтобы сделать хозяйкой, возможно, это сработает. — Рамиро сделал многозначительную паузу. — С тобой же сработало.
Рука Имельды Каморры обхватила бутылку, и в какой-то момент показалось, что она швырнет ее ему в голову, но было очевидно, что Рамиро Галеон слишком силен даже для нее, и она передумала, стараясь изобразить спокойствие.
— Хорошо! — процедила она сквозь зубы. — Я не из тех, кто убегает еще до того, как тигр рыкнет. Подожду! Подожду, но будь уверен, я не позволю ему меня бросить.
— И в результате останешься на бобах. — В голосе Рамиро Галеона явно звучала угроза. — Мне уже начало надоедать, что ты не видишь дальше собственного носа. Он же никогда на тебе не женится!
— Ты еще не знаешь Имельду Каморру!
Рамиро посмотрел на нее так, будто впервые увидел. Казалось, он сейчас вспылит, однако неожиданно выражение его лица смягчилось, и он протянул руку, чтобы погладить женщину по руке.
— Ты же знаешь, что я тебя люблю, — сказал он. — Что ради тебя я даже отошел от братьев. — Его тон был умоляющим. — Ты настоящая женщина и заслуживаешь большего, уж никак не этого трусливого импотента и полудурка. Выходи за меня!
— Я выйду за Кандидо Амадо. И стану хозяйкой имения «Тигр». — Имельда усмехнулась и сплела свои пальцы с пальцами его руки. — И когда стану хозяйкой, буду спать с тобой, когда пожелаю… — Она с лукавым видом ему подмигнула: — Может, сегодня вечером. Ты уверен, что он не придет?
— Либо я плохо его знаю, либо он наводит на себя красоту, и как только поужинает — позвонит в колокол, чтобы я явился. Я прямо вижу, как снова ночью скачу в «Кунагуаро», а если бросить его одного, он свалится где-нибудь в каньо, и ты останешься без причетника до того, как священник успеет провести бракосочетание.
~~~
Рамиро Галеон и впрямь хорошо знал своего хозяина, потому что после девяти трижды прозвонил колокол на галерее: значит, управляющему надлежало явиться в главный дом, где он услышал, что этой ночью они отправятся в путь на три часа раньше, чем в прошлую, так как на рассвете им необходимо быть перед домом у реки.
— Взять с собой винтовку? — осведомился он.
Кандидо Амадо недоуменно посмотрел на него, а потом поднял руку, выражая презрение:
— Какая, к черту, винтовка! Мы же не собираемся никого убивать.
— После того как с вами обошелся Акилес, это самое малое…
— Кто сейчас думает об Акилесе?
— Я! Меня задело то, что он вам сказал, потому что вы мой хозяин, и, если вы меня попросите, я надежно пристрою тело старика так, что ни единая душа об этом не узнает. Все будет шито-крыто.
Хозяин несколько раз тряхнул головой, словно перед ним был тупица, которому уже ничего не втолкуешь, помолчал, убедившись в том, что из дома все так же доносится монотонное пение матери, неустанно молившейся Деве Марии, и, наклонившись над балюстрадой, сказал, понизив голос:
— Вы, Галеоны, все улаживаете с помощью оружия. Благодарю тебя за предложение, потому что знаю, как ты меня уважаешь, только меня интересует эта краля, а старик пусть катится к чертовой матери, он меня уже нисколько не волнует. — Кандидо заговорил еще тише: — Я тебе уже сказал и еще раз повторяю: на этой девушке я женюсь.
Рамиро кивнул вглубь дома:
— А что скажет ваша мать?
— Я уже взрослый. Мне не нужно испрашивать разрешение.
— Она всегда была против того, чтобы вы женились на Имельде. И если вы будете настаивать на своем, она отберет у вас права, и вы уже не сможете ничего ни покупать, ни продавать.
— Имельда — это Имельда. Здесь дело другое.
— Откуда вы знаете? Вы ее видели всего один раз. Она даже рта не раскрыла. Это же почти девочка.
— Девочка? — изумился хозяин. — Да это самая восхитительная женщина, какую я когда-либо видел. Какая разница, разговаривает она или нет? Я всю жизнь живу с идиоткой, которая только и знает, что молится… — Он нетерпеливо махнул рукой, считая разговор оконченным. — А сейчас отправляйся спать, потому что я хочу, чтобы в четыре ты был здесь с оседланными лошадьми и провизией на целый день.
Ровно в четыре утра, когда в небе еще висел полумесяц и было рассыпано почти столько же звезд, сколько комаров в болоте, Рамиро Галеон уже был возле крыльца: восседал на своем огромном мраморном коне и держал под уздцы светло-коричневую, цвета львиной шерсти, кобылу своего хозяина, ту самую дочку Торпедеро и Карадеанхель, которую он привел в такую же ночь из имения, куда сейчас собирался ехать.
Кандидо Амадо показался в дверях дома — разодетый в пух и прах, причесанный, надушенный и начищенный, как никогда, поправил красный foulard[49], повязанный вокруг шеи, споткнулся: слишком уж тесны были сапоги — и с трудом (по вине слишком новых и обуженных брюк) взобрался на лошадь.
Окажись на месте Рамиро Галеона кто-то другой, он, возможно, засмеялся или не удержался бы от улыбки, но косые глаза и бледное лицо управляющего оставались бесстрастными. Он лишь передал поводья хозяину и ткнул коленями в бока коня, чтобы стронуть его с места.
Минуту спустя их поглотила кромешная тьма, безраздельно господствовавшая в саванне, превратив их в часть самой себя.
Лишь такой человек, как Рамиро Галеон, был способен отыскать дорогу в этой тьме.
~~~
Это была беспокойная ночь.
Яакабо?[50] несколько часов подряд выкрикивала свое зловещее «яа-акабо!», «все кончено!»: в саванне это почти всегда служило предсказанием чего-то мрачного. Проклятая птица умолкла только тогда, когда возле реки начал рычать тигр, призывающий самку. Он взревел так яростно, что, по-видимому, спугнул дух Абигайля Баэса, явившегося вновь, чтобы в очередной раз посетовать на то, что в семье не осталось настоящего мужчины, способного вытащить из кровати Айзу Пердомо, увезти ее на крупе коня вглубь льяно и вместе с ней стать зачинателем нового славного рода.
«Твой сын, в жилах которого текла бы кровь Баэсов, создал бы в этих краях империю, стал бы вождем Арауки и спасителем этих племен, обреченных на неминуемое исчезновение. Твой сын — и Баэсов — прославился бы, как сам Боливар».
Слушая его, Айза даже представила себе, как она вынашивает в своем чреве сына Баэсов, и позже, сидя под пара-гуатаном на берегу реки и любуясь, как и каждый день, великолепной картиной рассвета в льяно, она с удовольствием перебирала в памяти слова покойника, стараясь представить себе, что значит принести в мир человека, предназначенного к грандиозным деяниям.
Никогда, сколько она помнила, за всю историю Лансароте не было случая, чтобы мальчик унаследовал Дар, им обладали исключительно женщины; но, может быть, здесь, в такой дали от острова, это случится, и впервые мужчина будет «приманивать рыб, усмирять зверей, приносить облегчение страждущим и утешать мертвых», а научившись использовать эти способности во благо, превратится, как уверял дон Абигайль, в вождя и спасителя обездоленных.
Айза никогда не могла понять, почему природа понапрасну тратила на нее некоторые чудеса, от которых ей, Айзе, одни только терзания и беды. И хотя ей очень хотелось раз и навсегда отделаться от некоторых способностей, о которых она и не просила, иногда она размышляла о том, нельзя ли передать их кому-то другому, тому, кто сумел бы направить их в нужное русло, ведь она-то с их помощью только сеяла вокруг себя хаос.
Она была слишком молода, чтобы нести груз ответственности за столько смертей и несчастий, которые она принесла семье, и порой она спрашивала себя, неужели это будет таким уж ударом и несправедливостью, если однажды ее способности исчезнут, оставив после себя лишь память о боли.
Какой страшный грех совершила та далекая прабабка, которая впервые получила, бог знает от кого, тяжкий груз неуправляемого Дара? Была ли это, как гласило предание, волшебница Армида: будто бы она была наказана за то, что соблазнила с помощью колдовских чар рыцаря Рейнальдо и тем самым на несколько лет — все то время, пока он был влюблен, — отвлекла его от поисков Святого Грааля, для которых его избрал Господь? Была ли Айза последним потомком рода, ведущего начало от той проклятой любви, и поэтому в ней соединились вместе красота Рейнальдо и магические способности Армиды?
Это была запутанная история, которую попытался ей рассказать во время одного из визитов призрак Флориды — той самой, что читала будущее по внутренностям акул. Впрочем, как известно, Флорида даже при жизни частенько ошибалась, а Аурелия, самый уравновешенный и умный человек из всех, кого знала Айза, и вдобавок любившая ее больше, чем кто бы то ни было, настаивала на том, что не следует принимать никаких досужих объяснений, когда ей пытаются втолковать что-то о ней самой и некоторых ее способностях, которые надо рассматривать лишь как естественное следствие