— Они стоят уже почти сто лет, и, хотя они из парагуатана и прочно врыты, стоит только туше в семьсот килограммов на них навалиться, они треснут, потому что ты себе не представляешь, что это за силища — испуганный бык. А если столбы не выдержат и дом рухнет, того, кого не придавят потолочные балки, затопчет стадо.
— Должен же быть другой выход.
— Какой, мама?
— Не знаю, но у меня в голове не укладывается, что в тысяча девятьсот пятидесятом году кто-то может пригнать впереди себя коров и навязать свою волю.
— Я уже вам говорила, что здесь, в льяно, мы живем не в том времени, что весь прочий мир… — Селесте Баэс повернулась к Акилесу Анайе: — Остался еще динамит с тех пор, как рыли колодец?
— Не знаю, хозяйка. Если и остался, он, должно быть, такой лежалый, что вряд ли годится.
— Как бы то ни было, это наша единственная надежда. Если нам удастся его взорвать, скот отпрянет назад, и мы угостим Галеонов порцией их же лекарства. — Селесте прямо на глазах вновь превратилась в собранную и решительную женщину, какой всегда была. — Акилес! — добавила она. — Поищи-ка в амбаре, Себастьян — в конюшне, Асдрубаль — в кладовке с инструментами, Аурелия — в чулане, а мы с Айзой — в шкафах… Быстрее — либо мы найдем динамит, либо нам конец!
Началась суета. Все бросились на поиски того, что уже десять лет никто не видел. Все, кроме Айзы: она проскользнула в свою комнату, сменила старые штаны и рубашку, испачканные в краске, на розово-белое платье и, окинув долгим взглядом комнату, где была почти счастлива, взяла свою тетрадь в синей обложке и вышла на крыльцо, откуда спустилась в саванну, чтобы направиться туда, где ждали быки.
Ветер неожиданно стих, перестав завывать и вздымать к небу столбы желтоватой пыли. Казалось, мир остановился, чтобы пять всадников и даже животные, которых они опекали, могли в свое удовольствие рассматривать женщину, которая шла по иссохшей и пышущей зноем саванне с той же грацией, с какой могла бы передвигаться по роскошным залам какого-нибудь дворца.
Ее походка была, как никогда, твердой, а выражение лица гордым, и даже Рамиро Галеон, для которого не существовало никакой другой женщины, кроме Имельды Каморры, был поражен и с облегчением вздохнул, поняв, что ему не придется брать на душу грех убийства еще шести человек.
— Привези мне ее либо прикончи их! — таков был полученный им приказ. — Чтобы от Селесте Баэс и от дома не осталось ни следа.
Однако сам Кандидо Амадо не рискнул отправиться с ними: он, как обычно, отсиживался в своей Комнате Святых, присосавшись к бутылке, — хотя Рамиро это было как раз на руку, поскольку он с братьями вполне могли обойтись собственными силами, чтобы увезти Айзу Пердомо.
— Дорого она тебе обойдется, — бормотал Рамиро себе под нос, не сводя взгляда с девушки. — Теперь, когда она у меня в руках, ты не отделаешься семью тысячами боло и пинком под зад. Если она тебе нужна, придется порядком раскошелиться, чтобы мы с Имельдой могли обзавестись своим собственным имением где-нибудь в Колумбии…
Он уже присмотрел местечко на расстоянии одного дневного перехода на юг от Караколя, куда он мог пригнать две тысячи коров к канею, стоявшему на берегу замечательного озера. Его владелец, самбо[59], наполовину разбитый параличом, уступит его по сходной цене, и, если убедить Имельду съездить его посмотреть, она наверняка согласится выйти за него замуж.
И тогда Кандидо Амадо может забирать себе эту испашку, которая подходила все ближе, словно не подозревая о том, в чьи руки попадет, да еще и вместе с «Кунагуаро», если оно когда-нибудь тому достанется. А ему, Рамиро Галеону, хватит и пятидесяти тысяч боливаров и Имельды Каморры, чтобы начать новую жизнь далеко от Арауки.
Он выкурил до конца свою сигару, бросил окурок на землю и с удовольствием, как и его братья, стал наблюдать за приближавшейся женщиной.
Меньше трехсот метров отделяли Айзу Пердомо от первых животных, которые присмирели, не сводя с нее взгляда, когда она ощутила, что кто-то идет бок о бок с нею, и тут же смекнула, что это отец.
Никто из верховых его не видел, но она ясно его разглядела: такой высокий, такой сильный и такой любимый, как всегда. Животные, вероятно, тоже могли его видеть — или чуять, — поскольку конь Рамиро Галеона первым заржал и вдруг встал на задние ноги, и, словно это был знак, другие лошади повели себя точно так же, быки встревоженно замычали и неожиданно в ужасе бросились кто куда.
Виной тому было, может, невидимое присутствие великана Абелая Пердомо, может, приближение необычной девушки в развевающемся платье, которая шла по саванне, или, может — и это объяснение казалось наиболее логичным, — вой ветра, который неожиданно вновь задул с такой яростью и силой, что швырнул в глаза животным густую и горячую пыль… Как бы то ни было, случилась беда, и, застигнутые врасплох, поскольку все произошло в мгновение ока, четверо всадников, пригнавших скот, не успели вырваться из ловушки рогов и копыт, в которую угодили, и, утопая в темной земле, взрытой тысячами ног, напрасно пытались выбраться на равнину. Они друг за другом попа?дали на землю, в то время как острые рога вспарывали брюхо лошадям, и исчезли в волнующемся океане плоти. Только однажды послышались крики — когда громадный бык вонзил рог человеку в подмышку и потащил его на своей мощной голове: казалось, бедняга отчаянно барахтается в волнах сотрясающихся тел.
Сброшенный конем, который исчезал вдали — он мчался сломя голову, не разбирая дороги, — Рамиро Галеон, не веря своим глазам, в страхе наблюдал ужасную кончину своих братьев и дикое побоище, устроенное животными, налетавшими друг на друга. Только когда последний бык исчез из виду в ковыле и ветер отнес вдаль облако пыли, он собрался с силами, чтобы приподняться на колене менее пострадавшей ноги, и перевел косящий взгляд на девочку-женщину, которая остановилась перед ним и пристально на него взирала.
— Как это у тебя получилось? — хрипло проговорил Рамиро. — Как?
Айза Пердомо не произнесла ни слова. Она лишь долго смотрела на этого человека, который был живым воплощением отчаяния, страха и растерянности, затем очень медленно обвела взглядом множество окровавленных кусков плоти, несколько минут назад бывших живыми существами, скорбно покачала головой, повернулась и неспешно отправилась обратно.
Со всех сторон стали слетаться стаями черные самуро — оспаривать друг у друга добычу.
~~~
Айза закрылась в своей комнате. Ее мать и братья понимали, что в такие минуты ей надо побыть одной.
Из окна можно было видеть стаи птиц-падальщиков, пировавших на искалеченных телах, которые во время побоища разбросало по равнине, и девушке было известно, что в этом месиве растерзанной плоти находились и тела четырех человек — четырех братьев, которые встретили смерть по ее вине.
Она не хотела принимать в расчет то, что эти люди были грозные Галеоны, угонщики скота, воры и убийцы, от которых человечество радо было избавиться, и не думала о том, что те намеревались погнать на ее родных и друзей стадо полудиких быков. Для Айзы имело значение только то, что она в очередной раз явилась виновницей трагической гибели людей.
Любое рассуждение оказывалось несостоятельным, поскольку наталкивалось на неоспоримый факт: в семистах метрах от дома Асдрубаль, Себастьян и Акилес Анайя были заняты тем, что укладывали в фургон, за рулем которого сидела Селесте Базе, останки четырех человек — беспорядочное месиво, которое предстояло похоронить в пыльной общей могиле.
Айзе пришлось слушать почти всю ночь, как отволакивали вглубь равнины трупы быков и лошадей. Фары выхватывали из темноты кошмарную картину: саванну, усеянную окровавленными тушами, которые нередко еще шевелились. Это причиняло девушке нестерпимую боль, усиленную сознанием того, что эта сцена врежется ей в память до конца жизни.
Она поискала в своем отражении в зеркале ответ на вопрос, почему несчастья продолжают неотступно ее преследовать, и увидела только грустное и усталое лицо, покрасневшие от слез глаза и плечи, ощущавшие страшную тяжесть груза нелепых смертей, который взвалила на них судьба.
Мало-помалу стемнело, жара не спала, зато увеличилось напряжение, царившее в атмосфере, перегруженной электричеством, и Айза заметила, как пот, который медленно выделяла каждая пора, ручьями стекает по телу; тягостное безмолвие постепенно захватило пространство, еще недавно заполненное унылым тарахтением мотора, увозившего останки животных.
В доме было очень тихо, ветер, вероятно, умчался далеко-далеко, увлекая за собой души четверых всадников, и даже яакабо не кричали в сухой траве, словно их тоже потряс масштаб трагедии, произошедшей в саванне.
Первая вспышка одним ударом прорезала мрак, и в ее ослепительном сиянии Айза смогла разглядеть Абелая Пердомо, который смотрел на нее, сидя на высоком стуле в углу.
Молния расколола надвое пальму в нескольких шагах от ее окна, и страшный грохот сотряс дом; на какую-то десятую долю секунды показалось, будто он оторвался от фундамента и подброшен в воздух неукротимой силой.
Приближалась вода.
Она была уже тут и возвещала о своем приходе грандиозным зрелищем — грозой. За первой вспышкой последовали сотни других, и первая молния предшествовала яростному полчищу, которое обрушилось на саванну, рассекая небо на тысячи осколков. На протяжении трех часов в ночи было больше света, чем мрака, больше шума, чем тишины, и больше страха перед концом света, чем радости по поводу окончания долгой засухи.
Выбившиеся из сил животные все же возобновили свой панический бег, однако, рассыпавшиеся по равнине, они кинулись в разные стороны, и к быкам присоединились дикие лошади, быстроногие олени, грозные ягуары и даже пугливые чигуире, в то время как молнии-убийцы выбирали то здесь, то там свои жертвы, и на всем пространстве бассейна Арауки равнина была усеяна дымящимися обугленными трупами.
Полил дождь.
Полил дождь, но никто не отважился бы утверждать, что с неба падает именно дождь — небо, раскалываемое молниями, обрушило на землю целое море воды, которую оно копило в течение долгих месяцев.