Никто!
Гойо Галеон в глубине души был твердо убежден, что тот, кто его зачал, был не вонючим неграмотным пастухом, а замечательным и легендарным человеком: всадником, достойным Бовеса и в равной степени достойным быть отцом Гойо Галеона.
Только кто?
~~~
Впервые в жизни она звала мертвеца, а мертвец не являлся на зов.
Впервые она умоляла тех, кому столько раз помогала, чтобы они пришли ей на помощь, но никто не откликнулся.
Она была одна, одна-одинешенька в огромной спальне. Фелисиана Галеон так больше и не села на стул в углу. Хотя Айза то и дело закрывала глаза, чтобы кто-то из покойников по привычке явился к ней с визитом, ей не удавалось погрузиться в глубокий сон, лишь по временам она впадала в полузабытье. Внезапно очнувшись, озиралась вокруг, надеясь увидеть дедушку Езекиеля, Флориду или даже своего отца Абелая Пердомо, но видела перед собой только комнату, еще более пустую, чем прежде.
Даже дон Абигайль Баэс, кривой льянеро с тремя пулями в груди, не удостоил ее своим появлением. Можно было подумать, что покойники решили бросить ее на произвол судьбы: дескать, пусть это послужит ей справедливым наказанием за то, что она много раз умоляла их вернуться в свой мир теней и никогда больше не возвращаться.
И вот она осталась одна!
Она осталась одна — и почувствовала, как же она беззащитна без тех способностей, которые всегда вызывали у нее отвращение, особенно сейчас, когда приходится иметь дело с человеком вроде Гойо Галеона, в чьих золотистых глазах она читала с каждой минутой все более твердую решимость.
Айза утратила уверенность. За сорок восемь часов — возможно, из-за недосыпа, усталости, навалившегося на нее чрезмерного груза событий или из-за того, что ее покинули те, с кем она была вместе с тех пор, как себя помнила, — Айза Пердомо, младшая в роду Вглубьморя, та, что «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых», утратила веру в себя, которая была одной из главных черт ее характера. Словно она внезапно осознала свою принадлежность к миру смертных, к тем, кого Гойо Галеон мог уничтожить одним ударом.
И он тут же это понял.
Достаточно было взглянуть ей в лицо во время обеда, чтобы обнаружить тень озабоченности и растерянности, омрачавшую ее взгляд и исказившую прежде невозмутимое спокойствие ее черт, и он почти тут же понял, что выиграл эту партию и ему больше незачем бояться присутствия Фелисианы Галеон.
Однако Гойо ничего не сказал. Только молча ел, изучая это лицо, которое, пожалуй, даже выиграло в красоте, став более земным, изучая каждый взгляд и каждый жест девочки-женщины, которую он в какой-то степени ненавидел, но при этом испытывал непреодолимое влечение к ней.
Он победил. Он вновь одержал победу и ощущал приятную расслабленность игрока, который предчувствовал, что теперь уже все его карты лягут удачно, и осталось лишь дождаться, когда противник признает свое поражение.
Затем он увидел, как она прогуливалась по берегу реки, словно искала в ее водах ответ на свои вопросы, и спокойно стал ждать, уверенный в том, что последняя ночь сломит ее сопротивление.
На следующее утро Айза Пердомо выглядела постаревшей на двадцать лет и, когда во время завтрака он спросил ее, не хочет ли она что-нибудь ему сообщить, лишь отрицательно покачала головой, не поднимая взгляда от чашки.
— Время подходит к концу.
— Я знаю.
— Боишься? — Она молчала, и Гойо Галеон взял ее за руку. — Не стоит, — сказал он. — Через это проходят все женщины. — Он улыбнулся с оттенком нежности. — Я буду с тобой добрым, — добавил он. — Добрым, терпеливым и ласковым… В конце концов, я не зверь, каким меня считают. Я действительно убил много людей, но большинство из них сами напросились и заслуживали смерти. — Он рассмеялся, как ему самому казалось, весело. — А мне на самом деле хотелось бы быть врачом… Представляешь? Врачом! Я все равно мог бы убивать, только проделывать это искуснее. — Он вновь засмеялся. — Серьезно, я мечтал получить образование и приносить пользу людям, однако самое большее, чему могла научить меня мать, — это читать и писать. Все остальное мне пришлось освоить самостоятельно, — продолжил он с оттенком гордости. — Ты видела мою библиотеку?
— Видела.
— И как она тебе?
— Интересная.
— Только и всего? Да она замечательная! Знаешь, чего мне стоило собрать все эти книги? На это ушли годы! Я заказываю их из Каракаса и Боготы, порой они идут месяцами. Наверняка ни у кого нет столько книг, как у меня.
— Наверняка.
Гойо Галеон и дальше бы говорил о многочисленных романах о Диком Западе из своей библиотеки, но умолк, заметив, что выше по течению появился бонго и взял курс на небольшую заводь, где рос саман: это был естественный причал острова.
В первую минуту он испытал тревогу, однако, вглядевшись, похоже, успокоился, узнав человека на плоту — высокого худого негра, который дружески помахал ему рукой, причалив к берегу и соскочив на землю с обезьяньей ловкостью.
Неторопливо взбираясь по узенькой тропинке, ведущей к дому, негр поздоровался. Голосище его гремел, хотя чувствовалось, что причина, по которой он здесь оказался, его отнюдь не радует.
— Добрый день, патрон! — поздоровался он. — Добрый день честной компании!
— Добрый день, Паломино! Что привело тебя сюда в такое время?
— Плохие новости, патрон… Очень плохие. — Негр подошел к ним, сел, не дожидаясь приглашения, и тут же налил себе полный стакан рома. — С вашего разрешения! — сказал он и, опрокинув в себя содержимое, будто выдохнул: — Рамиро умер.
— Мой брат? — удивился Гойо Галеон.
— Он самый, патрон. Поэтому я и бросился вниз по реке в такой ливень; еще немного — и мне смыло бы всю черноту с кожи. Я узнал об этом в Буэна-Висте. В него ударила молния на пути в Элорсу, и он испустил дух. — Негр сделал паузу, чтобы вновь наполнить свой стакан и налить Гойо Галеону, который, судя по всему, в этом нуждался. — Мне рассказали, что его прямо там и предали земле, потому что тело так обуглилось, что даже не годилось для отпевания.
— Избавь меня от подробностей, — перебил его хозяин дома, залпом выпив свой ром. — Мой брат умер — и точка. — Он повернулся к Айзе, и в его голосе прозвучала открытая враждебность. — Ты, поди, довольна! — бросил он ей. — Твое предсказание опять исполнилось… Рамиро умер, умер так, как ты напророчила. Будь ты проклята! — злобно воскликнул он. — Проклята ты и все твое колдовское племя… Меня так и подмывает посадить тебя в костер, где тебе как раз самое место… Убирайся! — резко приказал он. — Убирайся, пока я не разнес тебе голову выстрелом! — Он угрожающе наставил на нее палец: — И запомни! Время истекло, и клянусь тебе: я буду не Гойо Галеон, если твоя девственность и твоя задница сегодня ночью останутся нетронутыми…
Айза встала и направилась в заднюю часть дома, откуда спустилась на широкий берег, возвышавшийся над бурными водами узкой протоки, через которую сейчас, в паводок, устремлялась шумная и мутная река. Достаточно только позволить потоку подхватить ее, и все будет кончено. Тем не менее она решила этого не делать: как-никак, она Айза Пердомо, младшая в роду Вглубьморя, единственная женщина, родившаяся в этой семье за пять последних поколений, и должна держаться как подобает.
А потому она опустилась на лежавшее там бревно, которое течение выбросило на песок, и стала ждать. Она сидела и размышляла, и даже не стала прилагать усилий к тому, чтобы вновь вызвать Фелисиану Галеон или любого другого покойника, потому что знала — была абсолютно уверена, — что никто не придет ей на помощь. Она могла рассчитывать только на себя, потому что была уже не девочкой, приманивающей рыбу, а прекрасной женщиной, лишавшей мужчин покоя.
Поэтому Айза погрузилась в задумчивость, потеряв ощущение времени и даже места, в котором находилась. Мысли ее устремились к «Кунагуаро», Лансароте и к незабываемому и трагическому плаванию по океану, и она очнулась, только когда услышала хриплый пьяный голос, приказывающий ей тоном, не терпящим возражений:
— Раздевайся!
Гойо Галеон был пьян. Его глаза были налиты кровью, от него разило алкоголем, он шатался, силясь удержаться на ногах, и, возможно, у него болела голова, однако он был, как никогда, преисполнен решимости и, начав неуклюже расстегивать рубашку, повторил:
— Раздевайся! Потому что клянусь тебе, что, если через пять минут не всажу тебе по самые яйца, я тебя убью… — Он сложил пальцы крестом и поцеловал. — Клянусь матерью! Фелисианой Галеон клянусь, что через пять минут ты лишишься невинности или умрешь… — Он не сдержался, рыгнул и угрожающе протянул руку к револьверу. — Давай! Шевелись! Долой одежду!
Айза подчинилась. Сначала она разулась, затем сняла блузку, и, когда открылась ее великолепная грудь — высокая и дразнящая, — Гойо Галеон затряс головой, пытаясь отогнать боль и протрезветь, чтобы по-настоящему насладиться этим зрелищем.
— Черт побери! — воскликнул он. — Это что-то невиданное. Давай! Продолжай! Продолжай раздеваться и встань на колени… Живей! Поворачивайся, мерзкая девчонка!
Он казался другим человеком. Он и впрямь казался зверем в обличье человека, о котором рассказывали столько историй, всегда связанных с насилием и смертью, и Айза испытала настоящий ужас, прекрасно сознавая, что в такие моменты Гойо Галеону было все равно, овладеть ею или всадить в нее пулю.
Поэтому она разделась, не сказав ни слова, позволила ему обнять, поцеловать себя и даже укусить, едва не вскрикнув от боли, и только в тот момент, когда он захотел поставить ее на колени на песок, взмолилась:
— Укроемся в кустах! Я не хочу, чтобы вон тот человек нас видел…
Гойо обвел взглядом противоположный берег реки и, ничего не увидев, грозно спросил:
— Человек? Какой еще человек?
Айза словно бы удивилась и вытянула руку, показывая:
— Вон тот! Всадник рядом с парагуатаном… Который держит поводья еще двух таких же коней.