– Проклятые алмазы! И проклят тот час, когда с нами о них заговорили. Скажи ему, пусть уходит! – умоляюще сказала она. – Попроси его, пусть оставит тебя в покое и прекратит надоедать. Видишь, к чему мы пришли. Твои братья мечтают только об алмазах, и все, кроме попыток разбогатеть, им кажется глупостью.
– Разве я имею право им это запрещать? – спросила Айза охрипшим голосом. – Мне ли обрекать их на голодное существование, если я могу изменить их судьбу?
Аурелия промолчала. Она так же, как и Себастьян, понимала, что ей не угнаться за ходом событий, и с тех пор, как они в очередной раз покинули корабль, чувствовала себя выбитой из колеи. Море – тот привычный мир, в котором остался ее муж, – отступало с каждым разом все дальше, и, словно расстояние ослабляло ее силы, на нее навалилась огромная усталость, подавляя волю. Однако она понимала, что несправедливо возлагать на дочь ответственность за будущее семьи, и сделала последнее усилие, чтобы ей помочь.
– Если мое мнение чего-то стоит, – сказала она, – я по-прежнему считаю, что нам надо вернуться. Я воспитывала детей так, чтобы их никогда не пугали трудности, и они к ним готовы. Но я не знаю, сумеют ли они разбогатеть, погнавшись за такой призрачной мечтой, как найти алмазы в сельве.
Чернореченцы считали себя избранным обществом. Река Черная служила естественной границей между Бразилией, Колумбией и Венесуэлой, и на ее берегах и особенно в столице, Сан-Карлосе, со временем скопилось великое множество проходимцев, которые шастали из одной страны в другую по собственному усмотрению. Эта разношерстная публика, бывшая не в ладах с законом, промышляла в основном контрабандой, хотя не стеснялась запустить лапу и в сбор каучука, проституцию, торговлю шкурами ягуара и каймана и конечно же добычу золота и алмазов.
Люди это были вспыльчивые, драчливые и заносчивые; с точки зрения любой законной власти совершенно неуправляемые. Однако, по-видимому зная за собой эти недостатки, они сами выработали своего рода кодекс, следуя которому соглашались подчиняться некоторым главарям, которых выбирали каждые три года во время разгульной пирушки, устраиваемой в конце сезона дождей в двадцати километрах к северу от Кукуи.
По традиции главный «босс» не мог избираться повторно, однако по причине физического исчезновения или «добровольного» отказа других претендентов последний «пленум» решил в порядке исключения оставить предводителем бесспорного вожака Ханса Бачако Ван-Яна, сына белобрысого голландского резчика и черной проститутки из Тринидада.
Никто не мог сказать, был ли Ханс Ван-Ян – зеленоглазый, рыжеволосый, с европейскими чертами и агатовой кожей – черным или все-таки белым. Несомненно было одно:
его внешний вид вызывал инстинктивное отвращение и в то же время невольно притягивал взор, возбуждая любопытство: кто же это – белый эфиоп или вымазанный дегтем скандинав?
Своим прозвищем Ван-Ян был обязан имени нарицательному, которым в Венесуэле называют негров-альбиносов, намекая на сходство с гигантскими муравьями «бачако» – неприятного вида насекомыми с темной спинкой и огромным желтоватым брюшком, что, впрочем, не мешает им быть излюбленным лакомством большинства туземных племен, которые обычно употребляют их в пищу копчеными, смешав с мукой из маниоки.
Отвергнутый почти с самого рождения как черными, так и белыми, Бачако ограничил свою «империю» сельвой и саванной. Он никогда и не стремился перебраться за Ориноко, даже в Сьюдад-Боливаре ни разу не был, зато в Гвиане прослыл самой грозной и влиятельной персоной, и все это благодаря хваткому уму, унаследованному от запойного пьяницы, каким был его родитель, и практически полному отсутствию щепетильности, которую ему и не от кого было наследовать. Говорили, будто, когда ему представляется случай оказать услугу или навредить, он всегда выбирает последнее – дескать, репутация не позволяет ему проявить ни малейшей слабости.
Поэтому Золтан Каррас презирал его больше, чем всю чернореченскую братию, но не мог не признавать, что с этим человеком шутки плохи. Поэтому, увидев, как тот приближается к нему по берегу реки, он не сомневался, что Бачако явился по его душу, и поспешно огляделся вокруг, чтобы проверить, где лежит мачете, памятуя о том, что это любимое оружие мулата.
Однако чернореченец, похоже, был настроен миролюбиво: он улыбался от уха до уха, демонстрируя великолепные зубы, что придавало его непривлекательной физиономии еще более отталкивающее выражение.
– Добрый день, приятель! – сказал он, присаживаясь на корточки перед венгром. – Как добыча?
– Более или менее, – сухо ответил венгр.
– Говорят, ты напал на жилу.
– Люди много чего говорят.
Было очевидно, что Золтан Каррас не испытывал ни малейшего желания развивать тему, однако чернореченец прикинулся непонимающим и продолжал допытываться:
– Будешь и дальше искать, когда самурята уберутся восвояси?
– Буду.
– Это может затянуться на месяцы, брат. – Он подмигнул ему. – А то и на годы. Кто знает, что на уме у пираньи?
– Другая пиранья. Тебе об этом известно?
Бачако Ван-Ян коротко хмыкнул, но было ясно, что он не намерен поощрять чужие шутки, и многозначительно добавил:
– Ты рискуешь состариться в ожидании.
– Я уже старик. Я потратил на это дело годы. Другие, куда более ушлые, остановились на полдороге.
– Видно, им не хватило терпения.
– Наверно.
Глаза рыжего мулата, настолько зеленые, что в них больно было смотреть, не мигая уставились на лицо венгра. Тот устремил взгляд на копошившихся на другом берегу старателей: ему было известно, что Бачако часто пускает в ход свои «чары», желая смутить собеседника.
Наконец, сделав вид, что тема не слишком ему интересна, чернореченец спросил:
– Сколько ты бы мог извлечь из своего участка реки?
– Он не мой, – объяснил Золтан Каррас. – Я лишь один из компаньонов.
– Ладно! Сколько вы все могли бы извлечь из этой «бомбы»?
– Одному Богу известно. Я не успел как следует ее «прощупать».
– А девчонка что говорит?
– Какая девчонка?
– Брось, «мусью»! – Чернореченец явно хотел выказать себя человеком терпеливым, и с его лица не сходила белозубая улыбка. – Передо мной незачем прикидываться, потому что я знаю, что красотка слышит «музыку».
– Что за чепуха! Мне рассказывали, будто ты потащил мальчишку макиритаре на Парантепуй, потому что он слышал «музыку». И что, много камушков нашел? – ехидно спросил венгр.
– Он до времени преставился.
– Как и большинство тех, кто тебе доверился, Бачако. Поэтому мне что-то неохота вступать с тобой в деловые отношения. Сдается мне, что ты явился с предложением. Или нет?
– Плачу тебе в десять раз больше того, что ты добыл на участке, и ты мне его уступаешь. Ты показываешь мне, что у тебя в пенетро, мы несем это турку, он оценивает, и я тут же плачу деньги. Чем ты рискуешь?
– Во-первых, ты, как пить дать, уже сговорился с турком, чтобы тот оценил камни в половину их стоимости. Во-вторых, когда я отправлюсь вниз по реке с боло в кармане, твои люди наверняка будут меня где-то поджидать.
– Это очень серьезное обвинение! – Мулат изобразил негодование. – За раз назвать меня мошенником, вором и убийцей. Ты перегибаешь палку, венгр.
– Думаю, тебе говорили вещи и похуже.
– Куда уж хуже? – изумился мулат. – Черт! С тобой и впрямь непросто вести дело. Ладно! – сказал он с таким видом, словно совершает безрассудный поступок. – Даю тебе в десять раз больше той цены, которую назовет любой оценщик, гарантией будет чек, заверенный Круглолицым. Надеюсь, тебе понятно, что я не собираюсь рисковать лицензией, обманув тебя в чем-то, даже не зная, стоило ли оно того. Что скажешь?
– Мне надо посоветоваться с компаньонами.
– Ты можешь их убедить. – Мулат протянул руку и по-свойски положил ему на колено. – Если ты это устроишь, мы сумеем сделать так, чтобы тебе досталась большая часть. Ведь эти «мусью» ничего не смыслят в алмазах.
– Я тоже «мусью», – напомнил ему Золтан Каррас, снимая со своего колена руку мулата, точно жабу. – И тебе должно быть известно, что я не привык никого обманывать.
– Это твоя проблема, – цинично изрек чернореченец, проворно вскочив с места. – Вот мое предложение, советую тебе его принять.
И не спеша удалился. Венгр проводил мулата взглядом, пока тот не исчез за «рестораном» грека Аристофана, и только тогда направился в хижину Пердомо Марадентро, чтобы рассказать им о только что полученном предложении.
– А что думаете вы? – первым делом спросил Себастьян. – Вы единственный, кто хорошо знает чернореченцев.
– Предпочитаю не влиять на решение, – сказал венгр. – Нас пятеро, и что бы я ни думал – это мало что значит.
– Но ведь идея нырять на дно реки вам пришлась не по душе.
– Еще меньше мне нравится идти на поводу у Бачако, сукиного сына, который, скорее всего, и приманил пираний.
– И как же он надеется от них избавиться?
– Для начала перестанет их прикармливать. Потом, через несколько дней, возможно, с помощью барбаско.
– Барбаско? – удивился Асдрубаль.
– Отрава, которую индейцы используют для ловли рыбы, – объяснил Золтан Каррас. – Ее получают, растирая определенное растение, и, когда кидают ее в озеро или спокойную реку, рыба задыхается и всплывает на поверхность. Здесь такое течение, что рыбу не потравишь, но кариб они разгонят.
– А разве мы не могли бы это проделать?
Венгр отрицательно покачал головой:
– Нам никогда не собрать достаточного количества барбаско. Надо хорошо знать сельву, чтобы разбираться в растениях. – По его тону было ясно, что дело это безнадежное. – Нет, – повторил он. – У нас это никогда не получится. Мы будем днем разгонять пираний, а эти ребята – по ночам приманивать.
Асдрубаль открыл было рот, чтобы что-то добавить, но сестра прервала его жестом.
– Уедем! – попросила она. – Примем предложение и уедем.
Все посмотрели на нее. И Асдрубаль, и Себастьян явно испытывали досаду.