и, которым ничего не стоит вспороть старателю живот, чтобы отобрать у него камни. Нет! Мне это совсем не нравится.
– А что мы можем сделать? – спросил Себастьян.
– Я сам хотел бы это знать, парень, – ответил венгр. – Пока я знаю, чего нам не следует делать: плыть вниз по течению, – а что делать, не представляю.
– Вернуться? – робко предположила Аурелия.
– Куда? В Трупиал, где сейчас чернореченцев больше, чем в самом Сан-Карлосе? – Он отрицательно покачал головой: – Не думаю, что это удачная мысль.
– Справа была какая-то река.
– Да. Знаю, – ответил венгр на замечание Айзы. – Приток, который остался позади пару часов назад, но я не знаю ни что это может быть, ни откуда он течет.
– А что там, с той стороны?
– Верховья Парагуа, а дальше – Сьерра-Пакарайма и бразильская граница. Край, куда никогда не ступала нога ни одного «цивилизованного» человека и где живут одни враждебные племена.
– Гуайка?
– Может, и гуайка, хотя они обычно обитают дальше, на юго-западе, в верховьях Окамо и Ориноко. – Он помолчал. – Знаешь, что значит «гуайка»? «Те, кто убивает». – Он скорбно покачал головой. – Мне вовсе не улыбается выбирать между гуайка и чернореченцами. Это все равно как если бы мне предложили выбрать: выколоть ли мне глаз или вырвать язык.
– Ксанан – гуайка, – заметила Айза.
– Но он мертв, а как сказал бы гринго, «хорош только тот гуайка, который умер». – Венгр тяжело вздохнул – верный знак, что он растерян. – Поймите меня правильно, – продолжил он. – Я ничего не имею против индейцев и часто живу с ними долгое время, но обычно это пемоны, арекуна или камаракото: мирные люди, с которым приятно общаться. Мне симпатичны даже макиритаре и йекуана, только не гуайка. Эти последние – примитивные, кровожадные и вдобавок во что бы то ни стало хотят сохранить независимость. Они ненавидят «разумных», и я знаю много случаев, когда старатели попадали на их территорию – и больше их никто не видел. На дворе уже тысяча девятьсот пятидесятый, а их край все еще остается самым неисследованным на планете, и одному Богу известно, что там может находиться.
– Алмазы.
– Ты уверена?
– Уверена, – ответила Айза. – Месторождение МакКрэйкена находится на вершине тепуя, только не на востоке, а на западе от Карони. В этом и заключается ошибка, которую совершает Джимми Эйнджел в своих поисках, потому что заблуждался сам МакКрэйкен, сообщивший ему, где их надо вести. Он не учел того, что Карони делится на два рукава: западный – это Парагуа, а восточный – настоящая Карони. Он их путал, поэтому месторождение должно находиться в междуречье.
– Откуда ты знаешь?
– Видела во сне.
– Иди к черту!
– Ладно, пойду к черту. Но я видела это во сне, не зная, что две реки сливаются в одну, а когда сверилась с вашими картами, оказалось, что так оно и есть. – Тон ее голоса казался особенно настойчивым, и она держалась очень уверенно. – Меня не интересует это месторождение, – продолжила она. – По мне, так оно может оставаться там, где находится, но я знаю, что оно расположено к западу от Карони и что там его никто не искал.
Венгр ничего не сказал, вышел на берег и исчез среди зарослей. Ему было необходимо переварить услышанное. Все это просто не укладывалось у него в голове. Чертова девчонка опять ухитрилась сделать так, что его мозг был готов вот-вот взорваться. В жизни венгр всякого нахлебался, но даже в самых нелепых происшествиях прослеживалась хоть какая-то логика. А сейчас – нет. Начиная с того злосчастного дня, когда он столкнулся с беспокойной семейкой, события, казалось, подчинялись самому невообразимому абсурду.
Невозможно было понять, как Айза, никогда раньше не бывавшая в Гвиане и ничего не знавшая о ее истории, обычаях и географии, оказалась способной решить старую загадку потерянного месторождения путем простого предположения относительно обстоятельства, на которое, похоже, никто раньше не обратил внимания.
Но когда в начале века шотландец МакКрэйкен и ирландец Эл Вильямс открыли свое сказочное месторождение, большинство путешественников и географов – как венесуэльских, так иностранных – обычно путали Верхнюю Парагуа с настоящей Карони, которая протекала приблизительно в ста километрах справа от нее. Затем обе реки сливались, чтобы вместе проделать последний участок пути, и именно это, несомненно, и породило ошибку, которую спустя годы разъяснили разные официальные экспедиции, хотя вполне вероятно, что МакКрэйкен, в то время живший в Соединенных Штатах, так и остался в неведении.
Выходит, Джимми Эйнджел искал месторождение восточнее Карони, тогда как в действительности должен был искать восточнее Парагуа, а это запад Карони. Получается, между двух рек.
Вот уж прокол так прокол: столько людей погибли или всякого натерпелись, ведя поиски там, где этого и не могло быть, – и вдруг явилась девчонка с далекого острова, где нет ни одного дерева и ни одного алмаза, и в два счета утерла им нос.
Он вспомнил, как тяжело ему далось восхождение на Ауянтепуй, как висел на каменной стене, отвесно уходившей в пропасть глубиной более тысячи метров, как страшно кружилась голова, пока не добрался до вершины, и у него возникло непреодолимое желание отхлестать себя по щекам за то, что свалял такого дурака.
Как он сможет и дальше выступать знатоком сельвы, рек и копей, если эта девчонка, вечно погруженная в себя, несколько дней назад утерла ему нос с алмазами, которые оказались вовсе не там, где он их искал, а на дне Куруту, а сейчас точно так же продемонстрировала, что «Мать алмазов» находится не там, где все думали?
Он вернулся обратно – с опущенной головой и погруженный в размышления – и какое-то время наблюдал за Айзой, что-то писавшей в своей таинственной тетради в синей обложке, с которой никогда не расставалась, в то время как мать и братья готовили ужин.
– Я снимаю с себя ответственность, – серьезно сказал Золтан. – С этой минуты, что бы мы ни делали, что бы ни произошло, я больше ни за что не отвечаю. – Он поискал трубку и жадно закурил. – Я умываю руки! – решительно заявил он.
Все четверо уставились на него, никто из них не сделал ни малейшей попытки возразить против подобного решения, и все-таки, протягивая ему кусок жареной рыбы, Аурелия спросила:
– Вас беспокоит путешествие?
– Очень.
– Из-за гуайка?
– Естественно.
– Вы их так боитесь?
– Больше всего на свете.
– Почему бы вам тогда не остаться? Мы поможем вам построить плот, и вы поплывете дальше – к Парагуа. Чернореченцы охотятся не за вами. Они охотятся за Айзой.
Он лишь взглянул на нее, и в его прозрачных глазах так ясно читался ответ, что Аурелия не отважилась настаивать и, желая скрыть свое смущение, пожала плечами и предложила дочери кусок рыбы.
Спустя почти час, когда красное солнце, которое окрасило багрянцем рассеянные облака, игравшие в догонялки по небу, исчезло за кронами высоких хубий[41] на противоположном берегу, они вновь сели в лодку и, удостоверившись в том, что на Куруту нет ни души, выбрались из укрытия и начали энергично грести против течения.
Луна поднялась очень высоко, когда они обнаружили место впадения притока шириной десять метров, со спокойным течением и высокими пальмами мориче по берегам. Не успели они проплыть триста метров, как небосклон неожиданно прочертил яркий свет, оставляя за собой сияющий след. Это напомнило Айзе картонные звезды, которые дедушка развешивал на Рождество.
– Что это было? – встревоженно спросила Аурелия, повернувшись к Золтану Каррасу.
– Метеорит, – ответил он, фыркнув, что можно было истолковать как угодно. – Здесь они часто падают, но мне не доводилось видеть, чтобы какой-нибудь из них появился так чертовски некстати.
Ханс Бачако Ван-Ян был просто помешан на алмазах. Он не пренебрегал золотом, колумбийскими изумрудами, каучуком, балатой[42] и контрабандой: все это в равной степени приносило ему баснословные прибыли, – однако мечтой всей его жизни, унаследованной от отца, было иметь роскошную коллекцию алмазов, как у шотландца МакКрэйкена.
Действительно, его отец, рыжий великан пьяница Ханс Ван-Ян, еще в ранней молодости испортил себе многообещающую карьеру огранщика, не устояв перед искушением и присвоив три замечательных камня (из-за чего в скором времени и оказался в страшной кайенской тюрьме), которые один парижский ювелир доверил его искусным рукам.
Отбыв наказание, он прослышал о венесуэльских россыпях на Карони и решил попытать счастья, оставшись в гвианской сельве, где не преуспел в поисках, однако имел несчастье увидеть некоторые из камней, привезенных МакКрэйкеном из второго путешествия на легендарную «Мать алмазов». Начиная с того рокового дня, старый Ван-Ян жил, словно загипнотизированный воспоминанием об увиденном, и вечера напролет рассказывал всем и каждому, какие это были камни и что он с ними сделает, если однажды сумеет найти такое сказочное месторождение.
Спустя несколько лет, услышав, что Джимми Эйнджел тоже ведет поиски «Матери алмазов», безуспешно попытался к нему присоединиться, а узнав, что тот увяз в болоте на вершине Ауянтепуя, не выдержал, сговорился с одним техасским авантюристом, и они, в свою очередь, попытались приземлиться на вершину плато, да так неудачно, что крошечный самолетик разбился, товарищ Ван-Яна погиб на месте, а он сам с переломанными ногами остался на вершине неприступного утеса, в ста километрах от ближайшего населенного пункта.
Какой ужасной, наверно, была его агония, было известно лишь ему самому, да еще его сыну, поскольку, сознавая, что конец близок, он сумел собраться с силами и призвал на помощь мужество, чтобы поведать небольшому блокноту все, что с ним происходило, подробно описывая жуткие ощущения человека, который, не имея другой компании, кроме дождя, молний, ветра и звезд, в абсолютном бессилии наблюдал приближение смерти.
Блокнот с записями на фламандском спустя несколько лет был найден экспедицией Золтана Карраса. Бачако несколько месяцев переводил их слово за словом и поэтому испытал почти те же страдания, что в свое время перенес его отец.