– Что это значит? – спросила Аурелия, поворачиваясь к Золтану Каррасу. – Вы что-нибудь понимаете?
– Ничего, – ответил тот. – Однако они явно принимают вашу дочь за Камахай-Минаре.
– И что сейчас будет?
– Не имею представления. Им с одинаковым успехом может прийти в голову как поклоняться нам, так и пустить нас на бутерброды.
Однако не случилось ни того, ни другого, поскольку Этуко лишь махнул рукой, показывая дорогу. Индейцы поспешно расступились, и через боковую калитку, за которой начинался склон, а на нем растянулась ухоженная банановая плантация, шаман провел гостей на просторную круглую малоку, где было полным-полно самых разных цветов, фруктов и овощей.
– Тека Камахай-Минаре! – несколько раз повторил шаман, кланяясь, словно хозяин постоялого двора. – Тека Камахай-Минаре!
– «Тека» значит «дом», – объяснил венгр. – Это слово мне понятно, потому что оно в ходу у гуаарибов. По-видимому, он нам говорит, что это будет наш дом. Или, лучше сказать, твой дом, ведь совершенно очевидно, что мы, остальные, – твоя свита.
Айза не ответила, лишь слегка улыбнулась туземцу в знак благодарности за гостеприимство и, как только тот удалился, поспешив присоединиться к соплеменникам, повернулась к венгру и сказала:
– У нас никогда не было ничего, что не принадлежало бы остальным членам семьи. А вы теперь член нашей семьи. – Она показала рукой на красивые цветы и аппетитные плоды: – Похоже, нас ждали. Разве не так?
– Так, – согласился Себастьян; он явно был не на шутку встревожен. – Нас ждали, но что делал этот человек, лежа в гамаке, разрисованный таким образом и говоривший таким странным голосом?
– Это не он говорил, – отозвалась Айза, опускаясь на лавку из бамбука, тянувшуюся вдоль всей стены. – Это Ксанан. Я узнала его голос.
– Мертвец? – Когда она кивнула головой, брат добавил: – Ты и правда думаешь, что этот раскрашенный человечек может вступать в контакт с духами?
– Да. Думаю, да.
– Так же, как и ты?
– Наверно, нет, потому что он их ищет, а с мертвыми так: чем больше ты их ищешь, тем меньше находишь. Но мне кажется, что он может мне помочь.
– В обмен на что?
Айза строго взглянула на него:
– Ты всегда спрашиваешь одно и то же. Однако, что бы он ни попросил, я это ему отдам. Слышишь: что бы он ни попросил, – и единственное, о чем я тебя умоляю: не пытайся вмешиваться.
– Ты требуешь слишком многого.
– Возможно, но, если восемнадцать лет я ничего не требовала, думаю, что сейчас имею право требовать, чтобы ты позволил мне дойти до конца. – Она немного помолчала и сказала уже мягче: – Вероятно, скоро я перестану создавать вам проблемы.
– Ты же знаешь, что самой большой проблемой будет, если с тобой что-то случится, – заметила ее мать. – И должна тебе сказать, что впервые в жизни меня возмущает твое отношение. Такое впечатление, что мы тебе мешаем.
Айза взяла мать за руки и, притянув к себе, усадила рядом. Казалось, что это она старшая и говорит с Аурелией, словно та была девочкой.
– Мне жаль, что у тебя возникло такое впечатление, – сказала она. – Потому что я беспокоюсь только о том, чтобы, если со мной что-то случится, вы не чувствовали себя виноватыми. – Она посмотрела на братьев, и в ее взгляде была немая мольба. – Мне необходимо ощущать себя свободной, чтобы принять решение. – Она немного помолчала, обдумывая, что скажет дальше, и наконец добавила: – В «Затерянном мире», книге, которая так мне нравилась в детстве, был рисунок тепуя, на вершине которого жило доисторическое чудовище. Помню, оно мне снилось, и хотя я просыпалась в ужасе, на следующий день опять открывала книгу, потому что точно знала, что только так перестану его бояться. И в результате сделала важное открытие: на самом деле меня пугало не чудовище, а гора, на которой оно обитало.
– Хотелось бы мне тебя понять, – прошептала Аурелия. – Что ты хочешь сказать?
– Я и сама толком не знаю, – призналась Айза. – Но начинаю понимать, что все эти годы меня пугали не мертвые, которые ко мне приходили, а место, где они обитают.
– Твоя собственная голова? – намекнул венгр.
– Возможно, – согласилась Айза. – Конан Дойл считал, что на вершине тепуя могли все еще существовать чудовища, поскольку они миллионы лет были изолированы от остального мира. Мне в детстве нравилось быть не такой, как все, и поэтому я сторонилась окружающих. Думаю, настало время измениться.
– И ты думаешь, что этот разрисованный дикарь тебе поможет? – недоверчиво спросил Себастьян. – Он только заморочит тебе голову, но мы зашли слишком далеко, и было бы глупо не сделать последнего шага. Можешь быть уверена, что я не стану вмешиваться в то, что ты делаешь, как бы мне ни было больно.
Айза повернулась к Асдрубалю:
– А ты?
– Не волнуйся.
– Спасибо. – Она поцеловала руки матери. – Тебя мне не нужно об этом просить; я знаю, что ты это сделаешь. – Она на мгновение прикрыла глаза; вид у нее был утомленный. – А сейчас мне хотелось бы отдохнуть. День был слишком тяжелый.
Спустя пять минут она спала, но не потому, что на самом деле устала, а потому, что ей было необходимо заснуть, чтобы Ксанан пришел и развеял многочисленные сомнения, одолевавшие ее в последние дни.
– Я уже здесь, – сказала она ему, как только он выступил из тьмы и уселся у огня, не выпуская из рук свой лук. – Я пришла сюда, как хотел твой шаман, но не думаю, что он способен объяснить, что ему от меня надо. А ты это знаешь?
Индеец еле заметно кивнул.
– Теперь знаю, – ответил он.
– Можешь мне сказать?
– Пока нет.
– Почему?
– Потому что сначала тебе надо познакомиться с моим народом, а мой народ должен познакомиться с тобой.
– Что им надо знать обо мне?
– Что ты и правда такая, какой они тебя себе представляли, что их мольбы были услышаны… и это не очередная фантазия Этуко. – Он помолчал. – Думаю, они имеют право в этом убедиться.
– А ты сам как считаешь?
– Мы, мертвые, не имеем права высказывать свое суждение. Жить – значит строить догадки. С тех пор как я умер, я знаю, где правда и где ложь, и поэтому не могу иметь мнения.
Айза несколько растерялась, услышав подобное заявление, и не удержалась от замечания:
– Никогда не думала, что яноами способен так себя вести.
– По эту сторону нет яноами или «разумных», только мертвые.
Она посмотрела на него с глубоким сочувствием:
– Ты начал уставать от всего этого, не так ли?
– Так же, как и ты. И живым, и мертвым необходимо знать, где мы находимся, а ни ты, ни я этого не знаем.
Айза не ответила, закрыла глаза и впервые смогла насладиться сном и позволить телу расслабиться. Однако на этот раз Ксанан не растворился во тьме, а остался на месте, опираясь на лук и глядя в огонь. Он стерег ее сон и вновь затянул свою монотонную молитву:
Имя ему было Омаоа,
а вокруг не было ничего.
Ему ответил собственный голос,
когда он крикнул в темноту,
и безграничное одиночество наполнило
его сердце печалью.
На какое-то мгновение он прервался, необычно пристально посмотрел на спящую девушку и повторил последнюю строфу:
Ему ответил собственный голос,
когда он крикнул в темноту,
и безграничное одиночество наполнило
его сердце печалью.
Бачако Ван-Яну было известно, что, когда гуаарибо или гуайка строят мост – пусть даже такое ни на что не похожее и ненадежное сооружение, – можно не сомневаться: это означает, что на расстоянии полудневного перехода, что вверх, что вниз по течению, нет такого места, где можно перебраться через реку.
Кроме того, полковник Свен Гетц наверняка прятался в зарослях на том берегу, чтобы подстрелить Бачако, как обезьяну на ветке, стоит только тому вновь ступить на мост, который метис Вонючка метко назвал «трапецией». Поэтому мулат решил побродить по окрестностям и поискать: вдруг вниз по течению река ведет себя спокойнее?
Он потратил почти целый день, чтобы найти такое место и соорудить некое подобие плота, который позволил бы ему переплыть реку вместе с оружием и провизией, и, хотя во время переправы натерпелся немало страха, представляя себе, что немец, гуайка и даже кайманы вот-вот нападут на него в самый неожиданный момент, единственная трудность, с которой ему пришлось столкнуться, заключалась в том, чтобы уцепиться за ветку самана и затем подтянуть плот к противоположному берегу, стараясь уберечь скудные пожитки.
Он уснул там же, свернувшись клубком и затаившись, а с рассветом, не мешкая, пустился в путь. Здешняя сельва была не такой густой, как та, в которой он провел всю свою жизнь в Гвиане, и в ней было не так жарко. Он почувствовал прилив сил и выбросил из головы немца, дикарей и зверей. Что до чернореченцев, то его даже радовало, что они решили его покинуть. Дело в том, что, начиная с прошедшей ночи, у него возникло чувство, что «Мать алмазов» ждет его, и только его, а такое месторождение не следует делить с бандой невежественных оборванцев, которые только и знают, что спускать камни на ром и девок.
Он, Ханс Ван-Ян, станет частью гвианской легенды – такой же, как шотландец МакКрэкен или сам Джимми Эйнджел. О нем будут вспоминать как о человеке, который впервые сумел в одиночку преодолеть все трудности и опасности, вновь отыскал мифическое месторождение, затерянное где-то на вершине тепуя, и вернулся в Сан-Карлос настолько сказочно богатым, что уже никто и никогда не посмеет обозвать его «вонючим негром».
Он ускорил шаг, словно у него за спиной выросли крылья, и не чувствовал ни жары, ни усталости, ни даже тяжести рюкзака. Остановился он только для того, чтобы несколько раз укусить касабе[55] и вяленое мясо да еще раз перечитать замусоленную записную книжку, которую носил в нагрудном кармане. В ней отец оставил свое завещание, написанное по-фламандски характерным вытянутым вверх и острым почерком: