рой лошади: – Давай садись, а то у меня уже урчит в животе… Вспомни, Файна обещала нам на обед цыпленка в миндальном соусе.
– Желудок в конце концов тебя погубит.
– Лучше уж пусть убьет желудок, чем совесть… – Прелат подождал, пока спутник устроится в седле, и, как только они медленным шагом пустились в обратный путь, спросил: – Ты действительно думал, что сумеешь построить судно, которое не потонуло бы в открытом море?
– Вовсе нет!
– А что же тогда?
– Видишь ли, мы оказались в положении потерпевших кораблекрушение, выброшенных на скалистый вулканический берег, поэтому выбирать не приходилось. Остаться – значило погибнуть, следовательно, надо было искать способ оттуда выбраться. Кроме того, я надеялся, что кто-нибудь из наших владеет плотницким искусством.
– Ты рисковал многими жизнями.
– Рискуя пропащими жизнями, рискуешь только выиграть.
– Это верно… – с легкой улыбкой согласился собеседник. – Однако давай по порядку: первое препятствие, несомненно, представлял собой Кастаньос. Повторяю… как тебе удалось его убедить?
– Я появился в лагере в тот момент, когда зной сморил несчастных, отчаявшихся людей, убежденных в том, что они умрут, с четырьмя островитянами; они тащили бурдюки с водой и были готовы отдать их в обмен на свободу своих старейшин.
– Предложение, от которого трудно отказаться, как я полагаю.
– Невозможно, когда мучает жажда, но капитан Кастаньос не принадлежал к числу офицеров, готовых разделить страдания своих подчиненных, недаром он любил повторять: «Вожак всегда должен есть и пить первым – чтобы оставаться самым сильным в стаде и соображать лучше других».
– Клянусь гвоздями Христа, Баэсуля! – воскликнул капитан, с театральным жестом хватаясь за голову, словно он услышал самое нелепое в своей жизни предложение. – Ты что, считаешь меня таким дураком? Если бы я согласился на сделку, как только у нас закончилась бы вода, пришлось бы посылать моих людей за новыми заложниками. А тебе не хуже меня известно, что дикари скачут по скалам, точно кролики, и забиваются в пещеры, словно крысы. Нет! – твердо сказал он. – Ни за что!
– Что же в таком случае вы собираетесь делать, капитан? Позволите этим несчастным погибнуть один за другим? – Антекерец широким жестом обвел солдат и взмолился: – Взгляните на них! Вы же за них отвечаете, а они страдают!
– Я хорошо знаю, за что отвечаю, а поэтому понимаю, что твое предложение – это, как бы выразился болтун Бруно, сёдни густо, а завтра пусто.
Он властно махнул рукой, и из глубины хижины, находившейся за его спиной, возникли сержанты Фернан Молина и Калисто Наварро. Первый тащил табурет, а второй тянул за собой на длинной веревке старика Тенаро; веревка была накинута на его шею.
Не говоря ни слова, они проворно – сразу было видно, что для них это дело привычное и они, не задумываясь, выполнят любой приказ, – поставили табурет под сосной, подняли пленника, подхватив его за подмышки, на крохотную платформу и перекинули веревку через толстую ветку, чтобы привязать свободный конец к стволу дерева.
Кастаньос, наблюдавший за их ловкими и быстрыми действиями с улыбкой искреннего удовлетворения, повернулся к лейтенанту, чтобы объявить:
– У меня есть встречное предложение, Баэсуля. Дикари оставят здесь воду и отправятся восвояси, не то сержант Наварро пнет табурет, и старик будет болтаться в воздухе до тех пор, пока не сгниет и не распадется на части… – Он раскрыл руки ладонями кверху, словно желая показать, что выкладывает все как есть, и добавил холодным тоном, от которого продрал мороз по коже: – Как я понял, эти варвары убеждены, что, если не превратиться в мумию и не хранить останки в пещере, душе не суждено обрести покой.
– Я не верю, что вы способны на такой бесчеловечный поступок… – вмешался брат Бернардино де Ансуага, остававшийся до того момента безмолвным, хотя и обеспокоенным свидетелем происходящего. – Это жестоко и недостойно доброго христианина!
– А я никогда и не изображал из себя доброго христианина, отец мой, – был циничный ответ человека, знавшего, что здесь, на краю света, никто не сможет дать ему отпор. – Старый христианин[15], возможно, но не добрый, поскольку вера – это вам не вино, которое чем старее, тем лучше… А что касается методов, по-вашему недостойных, так я вам напомню, что «добрые христиане» частенько применяли их на практике, хороня мусульман завернутыми в свиную шкуру, поскольку тогда тем не суждено будет попасть в рай и насладиться «сорока девственницами», которых Магомет обещал павшим в бою. На войне – как на войне, а это уже война, отец мой!
– Насколько мне известно, никто ее официально не объявлял… – сурово напомнил ему доминиканец.
– В таком случае ее объявляю я как единственный человек, в чьей власти это сделать. Напоминаю, что такое право мне было предоставлено Короной с одобрения Святой матери-церкви… – Капитан прервался, чтобы подойти ближе к Тенаро; подняв голову, он окинул старика взглядом, словно пытаясь определить, насколько тот напуган, и добавил как никогда громко и твердо: – А посему, оказавшись в крайне тяжелом положении, когда дело касается жизни или смерти подданных испанской Короны и слуг католической церкви, приказываю предать этого человека смерти через повешение в случае, если не будет произведена передача воды, которую соблаговолили доставить сюда эти дикари. Все ясно, лейтенант Баэса?
– Яснее некуда, господин.
– Ну, тогда я хочу, чтобы кое-что стало тебе еще яснее: через каждые три дня этот проклятый старик будет вставать на табурет, и, если его люди не принесут необходимое мне количество воды, я одним пинком отправлю его в преисподнюю.
– Неслыханно!.. – почти всхлипнул доминиканец. – Вам придется за это ответить, капитан.
– Разумеется, только в свое время и перед тем, кто сумеет понять, что подчиненные для меня важнее какого-то безумца, который слывет колдуном и стоит одной ногой в могиле, даже толкать-то его туда не потребуется… – Показав театральным жестом, будто желает обнять и защитить солдат, которые с нетерпением ожидали, когда им передадут бурдюки с водой, он с вызовом спросил: – Или, может, вы считаете, что жизнь этих христианских юношей стоит меньше, чем жизнь старого язычника?
Измученный монах, несомненно, имел благие намерения, однако бедняга не был в достаточной степени наделен умственными или ораторскими способностями, чтобы противостоять человеку, который, как большинство людей, облеченных властью, проявлял необычайную ловкость в подтасовке фактов и оправдании преступлений.
В доказательство, что он не шутит, капитан Диего Кастаньос не придумал ничего лучше, как слегка постучать ногой по табурету, словно его забавляла возможность поиграть жизнью приговоренного.
– Пока удерживается на ногах… – прокомментировал он. – Но я сомневаюсь, что он устоит, если ударить как следует, то есть мне больше нечего сказать. – Он повернулся непосредственно к Гонсало Баэсе, чтобы добавить: – Ты же водишь дружбу с этими скотами и, думаю, уже говоришь на их языке, вот и постарайся, чтобы до них дошло, что мое терпение исчерпано: у них есть пара минут, чтобы отдать воду или попрощаться со стариком.
Антекерец понял, что капитан говорит серьезно, взглянул в бесстрастное лицо Тенаро, на котором можно было прочитать, что тот нисколько не боится смерти, и, поразмыслив какое-то мгновение, повернулся и подошел к туземцам, которыми командовал великан Тауко.
Они перекинулись несколькими словами и приблизились все вместе, но, прежде чем они передали бурдюки солдатам, капитан Кастаньос вытянул вперед руку и воскликнул:
– Секунду! Пусть никто не трогает эту воду, пока дикари сами ее не попробуют! Им ничего не стоило ее отравить.
Лейтенант Гонсало Баэса взорвался: было ясно, что подобное обвинение переполнило чашу его терпения.
– Вы считаете меня способным на подобную низость? – воскликнул он. – Вы и правда воображаете, что я принял участие в заговоре, чтобы отравить соотечественников?
– Ты мне тут не кипятись, Баэсуля! Не кипятись! Мне это даже в голову не приходило, однако мне известно, что у тебя женка – краля, и она могла запросто обвести тебя вокруг пальца. – Капитан кивнул подбородком в сторону островитян, сказав в заключение: – Пусть пьют и убираются восвояси, тогда вопрос исчерпан.
Разъяренному лейтенанту пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не броситься на своего командира со шпагой в руке. Он вовремя сообразил, что этим все погубит, и, немного поколебавшись, повернулся к туземцам и попросил их напиться вдосталь.
Тауко и его товарищи несколько опешили от такого странного предложения, но все же подчинились, поднесли бурдюки ко рту и начали пить взахлеб, не прерываясь, – так, что драгоценная жидкость текла по лицу, смачивала грудь и лилась на сухую землю. Присутствующие смотрели на это с тоской, почти с отчаянием.
Великан громко рыгнул, словно хотел этим показать, что достиг предела своих возможностей, и вскоре трое его товарищей тоже остановились и застыли в ожидании; выражение их лиц по-прежнему свидетельствовало о том, что они пребывали в явной растерянности.
Воцарилось долгое и напряженное молчание.
Капитан стоял, не шелохнувшись и не сводя глаз с островитян, словно ожидая, что они вот-вот рухнут замертво, он изучал их лица в поисках малейшего признака страха или недомогания и спустя несколько минут, которые тянулись целую вечность, нехотя кивнул:
– Ладно! Пусть оставляют воду и проваливают… – Он повернулся к сержантам и приказал: – Снимите старика, и пусть люди попьют, но в меру: сейчас каждому по черпаку, и еще по одному – вечером.
Он повернулся и исчез в глубине своей хижины.
15
Даже человеку, не знавшему столь необычного «языка», было ясно, что каденция первого свиста, пронзившего ночь, судя по всему, содержала вопрос.
Последовал короткий, отрывистый ответ, исключавший возможность дискуссии: сухое «да» или «нет» на четко поставленный вопрос.