знает, что за деревья». – Хозяин дома, раскрыв ладонь, протянул руку в сторону сотрапезника, словно желая этим подчеркнуть, что в жизни не слышал ничего более нелепого. – Представляешь? – добавил он. – В самый напряженный момент является эдакая голова садовая и спрашивает человека, который в древесине ни бум-бум, из каких деревьев он собирается строить корабль, тогда как тот понятия не имеет, как это делается.
– И что же ты ему ответил?
– Тех, что лучше держатся на плаву…
– Звучит логично!
– Логично? – возмутился тот. – Это прозвучало так смешно, что Бруно Сёднигусто захохотал, начал хлопать себя по бокам, беспрестанно повторяя: «Тех, что лучше держатся на плаву… держатся на плаву! Хорошо сказано, мой лейтенант». А этот черт Сёднигусто смеялся так заразительно, что тут и галисиец, а за ним я и даже старик Тенаро, которому, казалось, было не понять причины подобного веселья, мы все залились смехом, будто и впрямь сошли с ума. Да прибавь сюда такое необъяснимое явление: поминутно кто-нибудь из спящих со звуком, напоминавшим раскат грома, пускал кишечные газы.
– Немного уважения, я же ем… – запротестовал прелат.
– Будто это имеет для тебя какое-то значение! – Хозяин дома замолчал, с видимым удовольствием припоминая события той далекой ночи, а затем поцокал языком, будто недоумевая, как могло так случиться, что он оказался главным героем столь абсурдной сцены. И под конец, сдерживая смех, добавил: – Когда мы готовили бурдюки с водой, Гарса меня предупредила, что, если мы воспользуемся тем самым «молоком из табаибы», которым обычно усыпляют рыбу, тот, кто попьет, немедленно заснет, однако ненадолго. Тем не менее, если добавить к нему – как, по ее уверениям, советовала ее бабка – смесь сока некоторых кактусов, растущих на скалах, сон наступит намного позже, зато будет более глубоким. Единственная проблема – мышцы при этом расслабляются до такой степени, что спящие не могут себя контролировать и, бывает, даже ходят под себя.
– Ради бога! Ты лишаешь меня аппетита.
– Неудивительно, ведь ты взял уже вторую добавку.
– И что было потом?
– Потом появилась Гарса и попыталась выяснить, что на нас нашло, а когда Бруно пересказал ей мои слова о деревьях, которые лучше держатся на плаву, она заметила, словно речь шла о чем-то широко известном: «Лучше всего плавают те, что в море».
– «Те, что в море»? – в крайнем изумлении переспросил монсеньор Касорла. – Что она хотела этим сказать? На этом злополучном острове все, что ли, сумасшедшие? В море же нет деревьев.
– Есть… – вмешалась старая кухарка; она как раз в этот момент вошла в столовую с блюдом фруктов и успела услышать последнюю фразу. – И обычно здоровущие.
– Файна хочет сказать, что к берегам архипелага часто прибивает огромные деревья, которые так и остаются лежать на пляже. Понятно, что они отлично плавают, раз им удалось пересечь океан.
– Понятно.
– Три дня спустя Гарса привела нас в западную бухту, где было десятка два деревьев, сухих и потрескавшихся от солнца, и уверяю тебя, что по большей части я таких в жизни не видел. Тогда я решил, что, возможно, они попали сюда с севера Европы, но сейчас уверен, что течения принесли их с другой стороны Атлантики.
– Из Вест-Индии?..
Ответом был утвердительный кивок, на что Алехандро Касорла возразил:
– Но ведь Вест-Индия находится очень далеко!
– Верно, но верно и то, что это лесные края, деревья растут там испокон веков, и, когда какое-то из них падает в реку, она несет его в море. Моряки утверждают, что самый верный способ добраться до Западных Индий – следовать ветрам и течениям, которые направляются на юго-запад, а вот возвращаться быстрее, держа курс на северо-восток. Это навело меня на мысль о том, что течения, вероятно, очерчивают большой круг, а острова как раз лежат у них на пути. Хотя, признаюсь, я не слишком разбираюсь в морских делах.
– Возможно, и не разбираешься, но, как я подозреваю, слишком много времени проводишь в размышлениях.
– А это плохо?
– Трудный вопрос, дорогой друг! Трудный вопрос, на который я предпочитаю не отвечать.
16
С первыми лучами солнца солдаты начали просыпаться. Вид у них был такой, словно они очутились на другом свете: они удивленно озирались по сторонам, не понимая, что происходит, поскольку сок, подмешанный в воду, все еще продолжал оказывать наркотическое действие.
Они переглядывались, не узнавая друг друга, и, понаблюдав за ними какое-то время, Бруно Сёднигусто не смог удержаться от едкого замечания:
– Боюсь, вам предстоит командовать отрядом придурков, мой лейтенант.
– Что до придурков, мне и тебя хватает, – язвительно ответил тот. – Гарса обещала, что через пару часов они станут прежними.
– Жаль! Мне они больше нравятся такими, особенно эта свинья сержант Молина, который, как я погляжу, наложил в штаны.
– Теперь вы с Амансио сержанты, а значит, постарайтесь их расшевелить, потому что в таком состоянии от них мало проку. Туземцы обнаружили капитана в одной из пещер у восточных утесов, и мне бы хотелось, чтобы он немедленно покинул остров.
– А сержант Наварро?
– Предполагается, что он составит ему компанию, но я не уверен.
– Думаете, капитан окажет сопротивление?
Антекерец пожал плечами, показывая, что не представляет себе, какой будет реакция человека, который до минувшей ночи был его начальником.
– Полагаюсь на его здравый смысл, – сказал он. – Как только святой отец придет в себя, я пошлю его к капитану передать, что не собираюсь его казнить.
– Осмелюсь заметить, мой лейтенант, что заставить его убраться с острова на этой хлипкой шлюпке равносильно казни, – уверенно заявил саморец. – У меня до сих пор все внутри переворачивается, как только подумаю о беднягах, безуспешно боровшихся с проклятым океаном.
– А ты думаешь, со мной не происходит то же самое? – спросил командир; в его голосе прозвучала боль, вызванная воспоминанием о трагедии. – Иногда мне снится шлюпка, плывущая по спокойному морю, но, оказавшись рядом с ней, я вижу три скелета, высушенных солнцем.
– А теперь вы собираетесь за них отомстить?
– Жажда мести вызвала множество войн, но не положила конец ни одной из них, дорогой Бруно. Ни одной! Я же хочу покончить со всей этой историей, чтобы спокойно жить. А выгнать с острова капитана и его подручных – это единственное условие, которое выдвинул Бенейган, когда я попросил его о помощи.
– Бенейгану прекрасно известно, что им нипочем не добраться до Гомеры, – мрачным тоном заметил саморец. – По моим подсчетам, отсюда до Гомеры где-то четырнадцать лиг по открытому морю, а это волны, течения и чертов ветер, который никогда не стихает.
– Знаю, но ведь в ясные ночи с северных скал видны костры Гомеры; обещаю, что не буду заставлять их грузиться в шлюпку до тех пор, пока ветер не стихнет и море немного не успокоится, – пообещал ему командир. – Согласен, эта раздолбанная фелюга – не самое подходящее судно для подобного предприятия, зато я даю им шанс, который капитан не дал брату Амансио и двум другим несчастным. – Он сопроводил свои слова жестикуляцией, словно внушая собеседнику мысль о том, что у них нет иного выхода, присовокупив: – Нам придется выбирать: либо мы поступим так, либо умрем от жажды, поскольку лично я не способен кого бы то ни было подвесить ради бурдюка с водой.
– Ну, тогда мне только остается заявить, что, если все закончится неудачей, я почту за честь подняться на эшафот вместе с вами… – Бруно Сёднигусто собирался добавить что-то еще, но вдруг запнулся и, широко улыбаясь, показал куда-то за спину антекерца. – Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал, лейтенант! – воскликнул он. – Пропавший Акомар! Откуда ты выполз, несчастный? Ни дать ни взять потерпевший кораблекрушение!
И это была чистой воды правда: на переводчике оказалась лишь грязная набедренная повязка, и он страшно исхудал и почернел, будто только-только покинул какой-нибудь плот.
– Я питался крабами и ящерицами… – бодро ответил молодой человек. – Прибыл в ваше распоряжение, – добавил он, вытянувшись перед Гонсало Баэсой. – Сожалею, что мне пришлось пуститься в бега, но, как верно заметил Ящерица, «от живого дезертира больше толку, чем от мертвого солдата», а капитан поклялся меня убить… – Вслед за этим он обвел взглядом лица солдат, которые смотрели на него, словно не видя, и растерянно спросил: – А с ними-то что творится? Их хватил удар?
– Они находятся под действием дурмана.
– Ну, дожили, если даже священники не прочь! – воскликнул юноша.
– Это произошло нечаянно, и мне жаль, что я довел его до такого состояния, – оправдывался антекерец. – Но если бы я предупредил его о том, что собираюсь сделать, весь план мог бы провалиться.
– Какой план?
Бруно Сёднигусто взял переводчика под руку и отвел на несколько метров в сторону, чтобы поведать о недавних событиях, и тут на лейтенанта Баэсу напали сомнения: а что, если он совершил трагическую ошибку и бедные парни так навек и останутся с помраченным рассудком?
Он слепо понадеялся на то, что бабке Гарсы известны все премудрости на свете, и никак не ожидал, что в итоге будет командовать толпой идиотов.
Если дело обстоит именно так (а при каждом взгляде на оторопевшие лица у него все сильнее сжималось сердце), то самое тяжкое преступление по сравнению с этим – всего лишь невинная проказа, потому что одно дело – подвесить кого-то на веревке, и совсем другое – до конца жизни казнить себя за то, что превратил своих подопечных в идиотов.
Мать всегда боится, что сын погибнет в бою или вернется домой калекой. Но она никак не ожидает, что ей возвратят его овощем, который не видит, не слышит, не разумеет.
Сидя на табурете с широко расставленными ногами, упершись локтями в колени и закрыв лицо ладонями, молодой лейтенант Гонсало Баэса впервые за долгое время почувствовал неудержимое желание заплакать. Он понял, что сейчас можно не строить из себя героя, а дать волю чувствам. Слезы уже потекли у него по щекам, как тут раздался громкий выхлоп кишечных газов, и чей-то жалобный голос умоляюще произнес: