память мою.
Дно мне милей крутых берегов.
Дно мне милей крутых берегов.
Волны с грохотом разбивались об утес, к небу тотчас же вздымался впечатляющий столб пены, и у лейтенанта невольно возникал вопрос: как это люди могут доверять свою жизнь столь ненасытному чудовищу?
Бороться с океаном значило проявить подлинную смелость, это не то что драться с мавром, вооруженным такой же шпагой, как у тебя.
Любая битва рано или поздно заканчивается, и любой враг может быть повержен, а вот океан готов атаковать снова и снова, поэтому никому и никогда не удавалось его обуздать.
– Так тебе удалось построить корабль? – поинтересовался монсеньор Касорла.
– Корабль, корабль… одно слово, что корабль!..
– Так что это такое было?
– Несуразное порождение горячечных умов и неумелых рук, – искренне ответил хозяин дома. – Как уверял неподражаемый Бруно Сёднигусто, который никогда не лез за словом в карман: «Если бы у Ноя были такие помощники, человечеству не осталось бы ничего другого, как питаться лягушками до скончания веков».
– Судя по твоему рассказу, он никогда не терял чувства юмора. Что с ним сталось?
– Он был при мне несколько лет, затем уехал в Вест-Индию и, как я понял, присоединился к некоему Понсе де Леону[16], занимавшемуся поисками острова, на котором якобы находится мифический источник вечной молодости. Если такой источник на самом деле существует, Бруно его найдет, ему это будет весьма кстати, поскольку он уже далеко не молод.
– Ты по нему скучаешь?
– Моя способность скучать исчерпала себя со смертью Гарсы, хотя, должен признаться, я часто о нем вспоминаю и благодарю небо за то, что мне довелось с ним познакомиться. Когда мы спустили наше горе-судно на воду, он вцепился в штурвал, уверяя, что приведет корабль прямиком на Гомеру.
– И сделал это?.. – спросила Файна со смесью робости и страха. – Корабль-то поплыл?
– Поплыл, поплыл… – ответил хозяин, изобразив улыбку, словно ему самому все еще не верилось в подобное чудо. – Это было самое невзрачное и нескладное сооружение, которое когда-либо спускали на воду, однако вопреки всем прогнозам вшивец Курро Карро установил эти самые шпангоуты весьма удачно.
– Пути Господни неисповедимы! – очень серьезно изрек прелат, протягивая руку, чтобы налить себе более чем щедрую порцию вишневой настойки. – Таинственны и неисповедимы!
– И не говори, дорогой друг! И не говори! – охотно согласился антекерец. – Даже недоверчивый Амансио Арес перекрестился и упал на колени, возблагодарив святого Христофора за то, что тот сотворил столь неожиданное чудо. И тогда я понял, что должен разделить судьбу моих людей и покинуть остров.
– Почему? – спросила старая кухарка. – Отправившись с ними, вы вовсе не увеличивали их шансы добраться до Гомеры.
– Конечно! Скорее уменьшал: все-таки дополнительный груз. Но мне не хотелось, чтобы появилось еще одно пятно в моем испорченном послужном списке и меня считали трусом и дезертиром. До того момента как это сооружение начало плавать, я даже не рассматривал всерьез подобный вариант, поскольку никогда не думал, что мы как плотники на что-то способны, тогда как в противоположность мне эта измученная кучка смельчаков полагалась на меня как командира. Поэтому я чувствовал себя просто обязанным разделить их участь, пока мне не удастся доставить их целыми и невредимыми на христианскую территорию.
– А что думала Гарса о твоем отъезде?
– Она никогда об этом не думала, потому что начиная с того утра, когда мы впервые увидели друг друга, мы оба знали, что никогда не расстанемся. И хотя наверняка ей было больно оттого, что приходилось покидать привычный мир ради чужого, который ее пугал, она была готова сесть на судно без всяких возражений, как только я отдам приказ.
– Вот если бы раньше я могла так полюбить… – чуть слышно проговорила добрая женщина. – Мой-то муж был болван.
– Матиас был славным малым, и ты его просто обожала, зловредная старуха, – нахмурившись, укорил ее генерал. – Когда он умер, ты так плакала, что у меня в супе была одна вода.
– Это были слезы радости.
– Да ты просто лицемерка и лгунья!.. – бросил ей генерал. – Ты не находила себе места от ревности, как только здесь появлялась дочка молочника.
– Почему бы вам не оставить в покое бедного Матиаса, а тебе не продолжить историю о корабле? – вмешался прелат, прервав свое занятие: он потягивал любимую вишневую настойку.
– Историю о корабле?.. – вопросительно повторил хозяин дома. – Думаю, что не было на свете такого корабля, на который возлагалось бы столько надежд. Люди работали денно и нощно и отбили себе все пальцы, пытаясь справиться со сложным делом: заставить его появиться на свет из утробы старых забытых бревен. Не было никогда! Однако всего лишь на второй день после его спуска на воду, когда мы установили мачту, натянули парус и сложили на палубе наши скромные пожитки, послышался взрыв, земля легонько содрогнулась, и почти тут же над вершинами Пальмы поднялся столб густого черного дыма.
– Извержение вулкана в тот момент, когда вы готовились к отплытию? – сердито спросил прелат. – Ты меня разыгрываешь!
– Не знаю, почему ты так решил, только уверяю тебя, что мы не придали значения происшествию. Ведь Пальма находится почти на таком же расстоянии, что и Гомера, и мне казалось, что мы подвергаемся меньшей опасности, чем в ту ночь, когда проснулся маленький вулкан в каких-нибудь двух лигах от того места, где мы спали, и Гарса даже не удосужилась проснуться, чтобы на это взглянуть.
– Речь идет о том самом вулкане Пальмы, который мы видели вчера?
– Мне так и не удалось это выяснить. Одно могу сказать: спустя несколько минут островитяне, находившиеся на вершине утеса, начали свистеть как сумасшедшие. Тут же прибежали Бенейган с Тауко, чтобы предупредить нас о том, что необходимо вытащить судно на берег и отойти подальше.
– Почему?
– Надвигалась волна.
– Какая волна?
– Та, которую породило землетрясение, последовавшее за извержением. Ее называют «голубая стена», и это название, по моему скромному мнению, подходит как нельзя лучше, поскольку она надвигается быстро и бесшумно, словно грозная стена почти двадцатиметровой высоты. Как мы ни пытались спасти корабль, пришлось все бросить и бежать вверх по склону: это проворное чудовище угрожало нас раздавить, – и начался настоящий хаос, в котором, к счастью, в тот раз никто не погиб.
– А корабль?
– Волна поглотила его, чтобы затем извергнуть, превратив в груду щепок, – за пару минут она свела на нет три недели работы, разбив всякую надежду на спасение, которая у нас еще оставалась.
Монсеньор Алехандро Касорла и старая Файна настолько увлеклись рассказом, что первый даже потерял всякий интерес к своей рюмке с наливкой, но все-таки рубанул воздух рукой, словно стремясь что-то пресечь.
– Это уже переходит всякие границы! – воскликнул прелат, в голосе которого явственно слышалась обида. – Как бы хорошо я тебя ни знал и как бы тобой ни восхищался, тебе не удастся убедить меня в том, что в такой короткий отрезок времени может случиться сразу столько несчастий. Либо тебя подводит память, либо, по моему скромному разумению, у тебя разыгралась фантазия.
Генерал Гонсало Баэса, судя по всему, не обиделся на резкое замечание. Он спокойно воспринял суровый упрек, понимая, что именно так и должен был отреагировать тот, кто впервые услышал обо всех невероятных событиях, произошедших на затерянном острове меньше чем за год.
– Старый Тенаро уверял, что удача и рок составляют плодовитую пару, которая произвела на свет целую кучу отпрысков, только они никогда не держатся вместе, – сказал он наконец. – Некоторые тянутся к отцу, другие – к матери, однако, когда те или другие вздумают сесть тебе на закорки, ни за что не отвертишься: такова судьба…
– Глупости!.. – перебила его неугомонная кухарка с непозволительной для человека ее положения бесцеремонностью; то, что она много лет вела хозяйство, никак не могло служить оправданием. – Извините меня за мои слова, только все, что вы тут наговорили про капризы судьбы и про странное стечение неблагоприятных обстоятельств, вызванных неким высшим существом, сущий вздор.
– Немного уважения, я же просил!..
– Вам известно, что я вас уважаю, только ведь я уроженка этих островов и не счесть сколько раз пережила засуху; каждые три-четыре месяца по неделе жутко маюсь из-за чертова сирокко, который обжигает легкие; частенько меня будили землетрясения, а вчера вы сами наблюдали извержение вулкана на Пальме. Все это здесь – обычное дело! – заявила она, несколько раз ударив по столу сжатым кулаком. – И когда рыбаки видят, что приближается одна из этих ужасных «голубых стен», они просто-напросто взбираются на самые высокие скалы, чтобы побыстрей вернуться и собрать рыбу, которую большая волна, откатываясь, оставляет на берегу… – Она смущенно посмотрела на хозяина и гостя: похоже, ее сбивало с толку то обстоятельство, что они не выпроводили ее без разговоров, а внимательно слушали; осмелев, она продолжила: – Это как если бы у меня вдруг случилось расстройство живота, две недели спустя я простудилась, а через месяц подвернула ногу или обожгла палец кипящим маслом. Такое часто бывает, я же из-за этого не умираю. – Она вновь помолчала, чтобы обдумать то, что скажет дальше: – Но если я случайно проглочу червяка вроде отвратительного солитера, который будет сосать мою кровь, грызть печень и вдобавок заставит меня лезть на стенку от боли, небольшой понос, который прежде бы длился три дня, может меня доконать.
– Грубо, зато наглядно! – согласился ее хозяин. – Значит, ты хотела этим сказать, что мы, испанцы, что-то вроде гигантского и отвратительного солитера, сосущего кровь, грызущего печень и доводящего людей до помешательства… Или я ошибаюсь?
– Как может ошибаться человек, который все это пережил и хлебнул горя сполна? – поинтересовалась островитянка. – Если я с годами что-то и усвоила, так это то, что вред, причиненный кучкой людей, перевешивает сотворенное остальными добро. Поэтому, если бы бесноватых «причисляли к лику», вроде того, как это делают со святыми, список кандидатов был бы длиной отсюда до Такоронте. – Она чуть ли не угрожающе наставила палец на монсеньора Касорлу и при этом сказала: – Так что прошу вас взять назад свое дурацкое утверждение, будто мой хозяин заговаривается, ина