Оцениваемый по меркам, не имевшим ничего общего с теми, которые использовались для остального человечества, Оберлус, вне всякого сомнения, оказывался человеком привлекательным, и Малышка Кармен — для всех уже давно Кармен де Ибарра — в действительности была не в силах разобраться в своих чувствах по отношению к нему.
Он проснулся в полдень, помочился, молча взялся за весла, проверил курс и снова принялся грести, прервавшись только на то, чтобы поесть с наступлением вечера, и продолжал грести, ничего не говоря и не проявляя никаких эмоций, на протяжении всей долгой ночи.
Когда из-за высоких гор встало солнце, оно осветило первыми косыми лучами золотистый пейзаж — белый песок, однообразную береговую пустыню, тянувшуюся от одного края горизонта до другого, насколько хватало глаз.
Они обвели ее взглядом.
— Мы достигнем суши с наступлением вечера, — пообещал Оберлус.
— Как ты собираешься поступить со мной?
Он взглянул на нее без интереса.
— Я тебя отпущу, — ответил он наконец. — Если пойдешь на север, по самому берегу, рано или поздно встретишь людей. — Он помолчал и продолжил: — Можешь забрать себе часть денег и драгоценностей. Они краденые, и ты сама решишь, что тебе больше подходит: рассказать свою историю или навсегда сохранить ее в тайне. — Он пожал плечами. — Мне все равно, как ты поступишь, потому что к тому времени я перемахну через горы и укроюсь в джунглях. Там меня никто не будет искать.
— Ты не перестаешь меня удивлять.
— Я не стараюсь тебя удивить, — возразил он. — Я всего лишь пытаюсь сохранить жизнь и больше не испытываю желания убивать, хотя ты уже ничего для меня не значишь. Никто ничего не значит, поскольку, чтобы добиться от женщины того, что я добился от тебя, думаю, самое лучшее — оставаться одному. — Он тряхнул головой. — Я больше не хочу оказаться перед выбором: убивать или не убивать ребенка. Не хочу зачинать чудовищ, не хочу питать нелепые иллюзии, обманывая самого себя, представляя, что меня может полюбить какая-нибудь женщина. Наверное, как раз тебя мне не хватало, чтобы полностью осознать, кто я такой на самом деле, а я это уже сделал. — Он пожал плечами. — Я прекрасно проживу и в джунглях. Это будет смена всего: придется заново учиться, бороться с чем-то неизвестным, опять подвергая себя испытаниям… день за днем. — Он улыбнулся, и улыбка его оказалась чуть ли не приятной. — Выстою! Выстою, потому что я, Оберлус, всегда выхожу победителем.
Он ухватился за весла и вновь вступил в противоборство с морем, которое уже не было безграничным.
Длинные, спокойные, ленивые волны без ярости и силы накатывали на бескрайний берег — волны, лишенные боевого задора, но способные вследствие своей величины и образуемых ими течений в любой момент потопить плавучее средство, и Оберлус это почувствовал, когда находился уже очень близко от берега.
— Держи руль! — приказал он. — Старайся, чтобы волны всегда ударяли в корму, иначе, если мы встанем к ним боком, нас перевернет, а течения здесь весьма коварные. — Он поплевал на свои содранные ладони, готовый к последнему и окончательному рывку. — Ну, поехали! — воскликнул он. — Если будешь делать, как я тебе говорю, скоро выберемся на сушу.
Он принялся грести, и греб и греб, все сильнее и сильнее разгоняя вельбот, сообщив ему скорость, которая была нужна, чтобы одна волна подхватила его и на своем гребне повлекла вперед еще быстрее; за этой волной последовала другая, и в перерыве между волнами Оберлус ни на мгновение не переставал грести, а Малышка Кармен в это время изо всех сил сжимала румпель, — и вот так море и человек вместе пригнали лодку к началу отмели.
В тот момент, когда казалось, что нос вельбота вот-вот уткнется в песок, Игуана Оберлус проворно спрыгнул в воду, ухватился за длинный канат, привязанный к носу лодки, и побежал к земле по колено в воде, тяжело и шумно выдыхая воздух.
Затем он потянул канат с силой — эта сила, казалось, рождалась у него внутри — и, воспользовавшись накатом новой волны, вытащил на берег, в безопасное место, тяжелую и потрепанную лодку.
И только тогда упал на песок, крайне утомленный, но счастливый от одержанной победы.
На мгновение Оберлус закрыл глаза, перевел дыхание, дожидаясь, когда сердце успокоится, а когда вновь поднял голову, обнаружил, что прямо перед ним стоит Малышка Кармен, наставив на него тяжелый пистолет с уже взведенным курком.
Оберлус смотрел на нее несколько минут, прежде чем спросил, сохраняя, тем не менее, спокойствие:
— Ты собираешься убить меня сейчас? Сейчас, когда мы доплыли и ты в безопасности?
Она подтвердила это легким кивком головы:
— Вот как раз сейчас самое время тебя убить. Когда мы доплыли и я в безопасности. — Она помолчала и прибавила: — Но сначала скажи мне одну вещь. Это был мальчик или девочка?
Он пожал плечами.
— Я этого не знаю, — сказал он, и не солгал. — Я взглянул только на лицо.
Прозвучал выстрел — и Игуана Оберлус упал на спину, грудь ему пронзила тяжелая пуля.
Кармен де Ибарра — она больше никогда не будет ни для кого Малышкой Кармен, ни даже Кармен де Ибарра — вернулась к лодке, вытащила мешок с драгоценностями и небольшой бочонок с водой и удалилась по берегу; она шла все время на север и ни разу не обернулась.
Лежа на песке, хватаясь за него руками, чтобы не закричать, Игуана Оберлус долго смотрел ей вслед, а тем временем вечерело и последние морские птицы спокойно возвращались в свои гнезда.
•
Игуана Оберлус не умер на том берегу.
Его, тяжело раненного, арестовали власти перуанского города Паита и судили за убийство неизвестного человека на скалах острова Худ; очевидцами преступления были восемьдесят английских моряков, никто из которых не явился, чтобы выступить в качестве свидетеля.
Кроме этого, подозревали его и в других многочисленных злодеяниях, которые не смогли доказать; суд постановил заключить его под стражу и содержать в тюрьме до тех пор, когда появится единственный человек, который мог дать против него показания: Кармен де Ибарра.
Запертый в темной камере площадью два квадратных метра, где у него даже не было возможности встать в полный рост, он ждал появления Малышки Кармен.
Забытый правосудием людей, с которыми все время воевал, Игуана Оберлус — этот урод, этот гений зла, этот неукротимый дух — выжил в темнице, причем никто больше не видел его лица, пока он не умер от старости тридцать два года спустя.
Альберто Васкес-ФигероаИкар
© Перевод. Родименко Т. В., 2015
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015
Эл Вильямс, Джон МакКрэкен, Джимми, Вирджиния и Мэри Эйнджел, Дик Карри, Феликс Кардона, Густаво Генри по прозвищу Веревка и Мигель Дельгадо — реальные люди.
В этой книге мне хотелось прикоснуться к их почти невероятной истории.
Часть первая
Стая красных ибисов вспорхнула с дерева.
По зеленому покрову сельвы словно заскользили языки пламени.
Ибисы устремились на север.
Навстречу им летели грузные белые цапли, и в какое-то мгновение пути их пересеклись.
Красные ибисы пролетели выше, длинноногие белые цапли — под ними, почти задевая кроны деревьев.
Зеленый, красный, белый, а добавить сюда где желтые, где фиолетовые пятна распустившихся орхидей, — и все вместе сливается в пестрый ковер под голубыми небесами. А там, в вышине, в этот час ни облачка.
Ни тени ястреба.
Или орла.
Даже самуро.[1]
Тишь да гладь.
Покой и в небесах над сельвой, и на поверхности широкой реки, которая течет себе, извиваясь, не ведая иных забот, кроме как отражать солнечные лучи, посылая их на пролетающих над водой цапель и ибисов.
Царство света, мира и цвета в ста метрах от земли.
А ниже, где широкие листья деревьев начинают просеивать яркий свет, льющийся сверху, и каждому лучу приходится пробиваться самостоятельно, в тщетной попытке коснуться земли, картина совершенно меняется: свет с каждым метром уступает место мраку, цвет — оттенкам тускло— и густо-серого, а покой обманчив, ибо повсюду таятся смерть и насилие.
Бурая, цвета гниющих листьев и остатков плодов, топь, в которую стараниями бесчисленных дождей превратилась почва джунглей, на какое-то мгновение расцветилась блестящими красными и черными кольцами: это бесшумно проползла ядовитая коралловая змея — и тут же исчезла в трухлявом нутре уже много лет как мертвого дерева.
Тукан следил за ней, почти не поворачивая головы.
Рыжебородый ревун[2] в тревоге метался на ветке.
Ленивец[3] решил-таки передвинуть на несколько миллиметров свои мощные когти, чтобы, зацепившись за ветку, продолжить свое неспешное восхождение к далекой кроне арагуанея.[4]
Приползли тучи.
И зарядил дождь.
И зазвучала вековечная песня леса, неутомимое «бум-бум» миллионов крупных капель воды, барабанящих по листу. Скатившись по нему, они падали в пустоту, ударялись о следующий лист, вновь скатывались и устремлялись вниз — и так на протяжении пятидесяти или шестидесяти метров: их путь к заболоченной земле мог прерываться до бесконечности.
Каждый удар сам по себе был едва слышен, зато их оркестр — самый большой на свете — оглушал лесных обитателей.
А тут еще гром.
И удар молнии.
И треск рухнувшего исполина, который целое столетие тянулся к небу, а она свалила его в мгновение ока.
Вода.
И снова вода.
Воды все больше и больше.
В реке.
В месиве под ногами.
В воздухе.
Вода пропитала кожу, все тело и кости.
Шлепанье босых ног по грязи, хруст веток, хлопанье крыльев всполошенных попугаев — и вот из-за толстого самана[5] появился, тяжело дыша, промокший человек. Пробормотав что-то сквозь зубы, он остановился передохнуть.