— Откуда вы родом?
— Из одного городишки в Миссури. Его даже нет на картах, но как-то раз в него завернул бродячий цирк, и я ушел с ним.
— И домой больше уже не возвращались?
— Зачем? Моя мать умерла, когда я был в Европе, а больше там нет ничего такого, ради чего стоило бы вернуться.
— В Нью-Йорке уверяли, будто во время войны вы сбили кучу немецких самолетов.
Американец кивнул, показывая всем своим видом, что не придает этому особого значения.
— Ну, это сильно сказано, хотя некоторые действительно упали, — сказал он.
— А что вы чувствовали, видя, как кто-то летит к земле, объятый пламенем?
— Облегчение… — ответил Король Неба с почти неуловимой улыбкой. — Облегчение при мысли о том, что, по крайней мере, на этот раз пронесло.
— И что же, в вас ни разу не попали?
— Было дело, только мне повезло, я смог приземлиться, хотя от самолета остались, считай, рожки да ножки. Это был новенький «Солнье»,[27] на котором был установлен пулемет: это Ролан Гаррос[28] первым придумал хитроумную систему, когда пули вылетали в такт с вращением винта. — Он выпустил изо рта дым. — Великий человек был Гаррос! Толковый, храбрый, головастый!
— Я много о нем читал, — кивнул шотландец.
— Он был сам черт, когда изобретал разные штуки, чтобы сбивать немецкие самолеты, а летал, как ангел. У меня сердце кровью обливалось, когда я увидел, как его самолет развалился в воздухе, но мы не могли даже сесть, чтобы забрать тело.
— Почему?
— На земле шел ожесточенный бой, и в тот день «Фоккеров»[29] было вдвое больше, чем нас. Ох и задали они нам жару! Сволочи!
— Скучаете по тем временам?
— По войне? Да нет! Нисколько! Мне нравится летать, а не быть мишенью.
— А почему же тогда вы завербовались?
Американец пожал плечами:
— Это был мой долг; у меня не было ни цента, а я испытывал потребность летать. — Он вновь улыбнулся, но на этот раз будто скорчил гримасу. — Летать — это вроде наркотика, а война как раз дает тебе столько наркотика, сколько захочешь. Представляете, что значит летать, не заботясь о том, во что тебе обойдется каждый оборот винта?
Джон МакКрэкен не ответил, поскольку его внимание было приковано к точке на горизонте: из нее выросли два всадника, которые рысцой приближались к ним.
Американец проследил направление его взгляда и тут же вскочил на ноги и кинулся к самолету. Он вернулся с револьвером и показал на ружье.
— На всякий случай!.. — пояснил он.
Они дождались, когда двое незнакомцев, чьи низкорослые, нервные лошадки притягивали к себе внимание, остановились в ста метрах, в явной растерянности таращась на странную машину, отдыхавшую в тени пальм.
— Добрый день! — наконец крикнул один из них. — Для чего служит эта кастрюля?
— Чтобы летать, — ответил американец на своем ломаном испанском.
— Чтобы летать?… — удивился приехавший. — Нечего пудрить мне мозги! Чертов гринго![30] Хотите, чтобы я поверил, будто этот котелок может летать? Здесь у нас летают одни москиты. А бывает, и пули!
— Ну так эта штука все-таки летает, брат! — вмешался МакКрэкен, который говорил по-испански гораздо свободнее, чем Джимми Эйнджел. — Если вы оставите там оружие, можете рассмотреть ее вблизи. А еще давайте закиньте-ка себе в брюхо ребрышко чигуире и пивко.
— Пиво? — недоверчиво проговорил второй всадник. — Вы говорите о настоящем пиве?…
— Оно, правда, горячее, но пиво.
Оба всадника немедленно спешились, привесили свои тяжелые револьверы к седлу (лошади даже не сдвинулись с места), подошли к биплану и с любопытством стали его осматривать, потягивая пиво из предложенных им бутылок.
— Ни хрена себе, кум!.. — наконец воскликнул тот, что помоложе. — Летающая кастрюля! Не увидел бы — не поверил… И настоящее пиво! Уже два года не пил.
— Вы что, никогда не слышали о самолетах? — поинтересовался «чертов гринго».
— Слышали? От кого? В здешних краях не встретишь никого, кроме угонщиков скота и индейцев-людоедов. Мой двоюродный брат Устакио, который побывал в Сан-Фернандо-де-Апуре, клянется, что видел повозку, которая пускала дым и двигалась без помощи лошадей… Но это!.. Обалдеть можно!
— А нас уверяли, что в Пуэрто-Аякучо можно разжиться бензином, — сказал Джимми Эйнджел. — Что вы об этом знаете?
— До Пуэрто-Аякучо очень далеко, — был суровый ответ. — Очень, очень далеко! Это в Венесуэле. А в Венесуэле заправляет старый козел Хуан Висенте Гомес, про которого говорят, будто он каждый день на завтрак съедает пару яиц колумбийца. Мы туда не суемся.
Эти двое простых пастухов, опаленных солнцем, в самом деле никогда не покидали пределов обширного ранчо, в котором жили, понимая, что стоит только оставить его без присмотра, как «угонщики скота» и «индейцы-людоеды» уведут у них скот, а это все, что у них было.
Просто не верилось, что в середине 1921 года еще встречались «цивилизованные» люди, которые не имели никакого представления о том, что можно путешествовать на самолете или в «повозке», не запряженной лошадьми. Однако сейчас, судя по всему, их занесло в самый дальний угол обширной равнины, протянувшейся от Анд до гвианского массива, и здешние обитатели словно увязли в застывшем прошлом.
Льянеро были как бы отдельной расой, кем-то вроде легендарных кентавров. Они жили, ели, справляли нужду и даже спали на своих низкорослых лошадках, которые никогда бы не выиграли в скачках, но могли часами бежать подпрыгивающей походкой, характерной для лошадей льянос; это настоящая пытка для любого всадника, если только тот не вырос в седле.
В ожесточенной войне за независимость это было грозное войско самоубийц, вооруженных копьями. Они словно застряли во временах Паэса[31] и Симона Боливара и, вернувшись домой, постарались отгородиться от мира, с которым не желали иметь ничего общего.
Венесуэльцы или колумбийцы — не имело значения, потому что даже если они и враждовали, это была вражда между братьями, так как они считали себя не столько гражданами той или другой страны, сколько «чистокровными льянеро».
Тем не менее до них все-таки доходили какие-то известия о Великой войне, разразившейся в далекой Европе, поэтому они несказанно удивились, узнав, что она уже три года как закончилась.
— И вы в ней участвовали? — поинтересовались они.
— К несчастью.
— На этой кастрюле?
— На ней самой. Если приглядеться, сзади, в хвостовой части, еще можно увидеть пять следов от пуль.
— Вот это да, чувствовать себя уткой, когда от тебя вот-вот полетят пух и перья! — воскликнул льянеро, тот, что помоложе, и, помявшись, робко добавил: — Послушайте, гринго! Можно мне полетать на этой штуковине? Я бы заплатил три песо.
— Естественно! — тут же согласился Король Неба с самой обаятельной из своих улыбок. — А вы женаты? — И когда тот ответил утвердительно, с сомнением покачал головой. — В таком случае, даже не знаю, стоит ли… — добавил он тоном, приводящим собеседника в замешательство.
— Это еще почему? — вскинулся льянеро.
— Видите ли… — с самым серьезным видом начал американец, — когда кто-то в первый раз садится в самолет, яйца поднимаются у него к горлу под действием гидростатической декомпрессии, сопряженной с резким изменением давления и высоты, что ускоряет ретрокомпаративное действие, вследствие чего тестикулы примерно месяц не могут вернуться на место и функционировать должным образом. — Он с сокрушенным видом прищелкнул языком. — А некоторым женщинам не нравится, когда их мужья целый месяц бездельничают.
Бедный парень выпучил глаза.
— Вы что, хотите сказать, что, если я поднимусь в этой штуке, я месяц не смогу «прыскать»? — возмутился он.
— Ну, может, не месяц, но…
— Ни за что, гринго! — решительно сказал парень. — Если я целый месяц не буду трогать свою бабу, ее попользует Устакио… Оставим это!
— К сожалению, наука несет с собой подобные проблемы, — еще глубже забил гвоздь собеседник. — Мыто люди привычные, и у нас это длится пару дней, но у того, кто летит впервые…
Джон МакКрэкен, которому пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться, слушая наглое вранье пилота, постарался перевести разговор на другую тему, и они еще долго обсуждали с простодушными льянеро, как мало для тех значило окончание войны и разгром немцев.
Неожиданно одна из лошадей громко заржала и начала нервно бить в землю правым передним копытом, поворачивая голову в сторону реки.
Ее хозяин рывком вскочил на ноги, поднес руку к поясу и с тревогой обнаружил, что оружия при нем нет.
— Ах ты, дьявол его забодай! — воскликнул он, обернувшись и внимательно оглядывая густые заросли на другом берегу темной реки. — Вайка!
— Что это значит?
— Дикари! Вайка значит: «Те, кто убивают». То, что я уже вам говорил, брат, индейцы-людоеды.
— Я ничего не вижу! — сказал Джимми Эйнджел.
— Вайка нельзя увидеть. Их можно учуять. И если Грустная Мордаха ржет и бьет копытом, предупреждая, что чует вайка, значит, вайка тут, сеньор, могу поклясться. А когда воняет ягуаром, она брыкается, — добавил льянеро, вместе с товарищем вскакивая на своих лошадей. — И советую вам отсюда убраться, пока они не воткнули вам в зад стрелу.
Через несколько мгновений всадники превратились в столб пыли, исчезающий из вида в восточном направлении, и тогда пилот растерянно обернулся к пассажиру.
— Что вы думаете? — спросил он.
— Что там, в кустах, притаились люди, — невозмутимо ответил шотландец. — В этом нет сомнения. Другой вопрос — нападут они или нет?
— Ах ты, дьявол его забодай!.. — с лукавой улыбкой воскликнул американец, подражая льянеро. — Вы мне не говорили об индейцах-людоедах. Придется поднять цену! — добавил он, указывая на нос аппарата. — Раскручивайте винт!
Пришлось сделать несколько попыток, прежде чем мотор заработал, рыча и изрыгая дым.
Через несколько минут они величественно воспарили над бескрайней равниной и, описав круг на небольшой высоте, перелетели через реку и убедились в том, что на противоположном берегу действительно появилось несколько обнаженных индейцев, которые с изумлением наблюдали за полетом гигантской механической птицы.