Изобретательный Ролан Гаррос приспособил для этого медаль, привесив ее к приборной доске на манер маятника. А некоторые немецкие пилоты, по слухам, пользовались плотницким нивелиром.
Вот из этих самых нивелиров шесть лет назад некий Элмер Сперри,[55] оставивший по себе благодарную память, и позаимствовал идею замечательных искусственных горизонтов, которые позволяют летать в условиях плохой видимости.
Зная, что до тепуев еще лететь и лететь, Король Неба чувствовал себя спокойным и поэтому решил выпить горячего кофе, благо Мэри приготовила ему термос.
Неплохо все-таки летать ночью!
Совсем неплохо!
Просторная кабина и мягкое кресло, современные инструменты и небо, усыпанное близкими звездами.
За двадцать лет положение намного изменилось в лучшую сторону.
Намного!
Однако какой ценой?
Несколько минут он вспоминал товарищей, которые разбились за все это время. Список был длинным: слишком высокую цену пришлось заплатить кровью.
Слишком много крови, боли и покалеченных тел.
И слишком много тел, исчезнувших в мгновение ока, как тело Алекса.
Но он-то, Джимми Эйнджел, все еще здесь, в строю, все время в воздухе, преодолевает любые трудности и осваивает технические достижения.
Он невольно испытал гордость.
Ему было приятно сознавать, что он был пионером такого замечательного дела. Хотелось бы еще, чтобы его имя стояло в одном ряду с именами тех, кто внес весомый вклад в развитие авиации, как незабвенный Ролан Гаррос, в честь которого недавно стали проводить знаменитый спортивный турнир.
С правого борта замаячил одинокий огонек.
Он спросил себя, кто это мог развести костер посреди пустынной гвианской равнины.
Вероятно, какой-нибудь золотоискатель, ранняя пташка, или, может, туземец, надеющийся отогнать ягуаров.
Кто бы это ни был, на душе стало теплее: значит, он не остался один во всем мире.
Кто-то внизу, наверное, слышит далекий рокот мотора и, возможно, точно так же радуется тому, что он не один во всем мире.
«Что он сейчас себе представляет? — размышлял Джимми Эйнджел. — Какая мысль приходит в голову старателю или дикарю при звуке мотора, который приближается, проносится над его головой и исчезает во тьме в направлении дикой и безлюдной области?»
И что подумают все обитатели тех отдаленных мест, которые никогда не слышали о существовании летающих машин тяжелее воздуха, когда увидят, как те появятся со стороны горизонта, чтобы скрыться из виду в противоположном направлении?
Наверняка решат, что это пришельцы из далеких галактик.
В их душах навсегда поселится беспокойство, и они будут все время прислушиваться и вглядываться в небо, боясь и желая возвращения металлического чудовища.
Испокон веков человек передвигался по земле и вдруг на тебе — полетел! Это целый переворот в сознании, и Джимми Эйнджел, свидетель первых шагов человека в воздухе, часто думал о том, как воспримут это событие люди, которые и не подозревали, что это уже свершившийся факт.
Пока он был занят этими мыслями, заря прихорашивалась, готовясь к выходу.
Размышления помогли ему забыть о том, что он продвигается во мраке.
Каждый прибор постоянно требовал его внимания, и время, словно уплотняясь, пролетало быстрее.
Небо начало незаметно светлеть.
Глаз ягуара смог бы уловить разницу в освещенности, поскольку он намного чувствительнее к изменению света, чем глаза большинства животных. Однако Джимми Эйнджел не был ягуаром и только спустя пять минут понял, что заря закончила наводить красоту и готова к своему очередному блистательному выходу.
Красота зари никогда не убывает, хотя она извечно рассветает где-нибудь на планете.
День за днем, секунда за секундой, над морями, горами, сельвой, льдами или пустынями заря встает снова и снова, приветливо сияя, потому что знает, что испокон веков миллионы живых существ ожидают ее прихода.
Заря прогоняет легионы тьмы, своего вечного врага, а за исключением коварных ночных хищников, все существа не любят тьму, а любят тепло, жизнь и радость, которую приносит с собой зарождение нового дня.
А эта особенная заря — двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года над венесуэльской Великой Саванной — несла в подарок миру новые и необыкновенные чудеса.
Зазвучали первые такты увертюры, исполняемой миллионами птичьих трелей.
Красноватое пятно процарапало, словно росчерк пера, горизонт.
Голубое, почти прозрачное небо постепенно обретало форму, а из темноты проступали далекие горы.
Тысяча метров под крылом «Де Хэвиленда», тысяча оттенков зеленого словно рождались из однотонного, тусклого серого цвета.
Затем неистовая и бурная река.
И темное озеро, похожее на огромный сапфир среди изумрудов.
И белые цапли, и красные ибисы, и отполированные камни черных стремнин.
На какое-то мгновение Король Неба почувствовал себя повелителем Вселенной.
Он с восторгом обозревал великолепную картину, которую дарил ему рассвет, и невольно возблагодарил Господа за возможность оказаться здесь. Все-таки здорово, что он стал авиатором и дожил до этого мгновения, чтобы созерцать подобное чудо.
Он уточнил свое положение.
Самолет находился именно там, где и должен был находиться.
Внизу — Карони, и уже показалось великолепное озеро Канайма с Жабьим водопадом, взбивающим облака пены до самого неба.
Ни градусом левее, ни градусом правее. В нужном месте, в нужное время, вот и солнце уже выплывает из-за плоской вершины Оленьего холма, и громада Ауянтепуя замаячила вдали, на юго-востоке.
Он вгляделся.
И не заметил ни одного облака.
Разве что легкую утреннюю дымку, которая рассеется, когда солнце поднимется над холмом, и ни следа плотных серых облаков, которые столько раз вынуждали разворачиваться и несолоно хлебавши лететь обратно.
— Сегодня или никогда! — в который раз повторял он. — Сегодня или никогда!
Несколько секунд он любовался чарующей красотой Канаймы, затем взял чуть восточнее и полетел вдоль Каррао, которая должна была вывести его прямо к каменной громаде.
Эйнджел ощутил нервное возбуждение, хотя всегда гордился тем, что никогда не терял самообладания, даже когда самолет входил в штопор или требовалось совершить посадку в невероятных условиях.
Он ерзал в кресле как на иголках: это был не страх и не тревога, а что-то вроде предчувствия, которое заставляло его выжимать из аппарата предельную скорость.
Только эта скорость достигала от силы — в лучшем случае — ста пятидесяти километров в час, и поэтому он молил, чтобы в ближайшие полчаса на горизонте не появилось ни одного облака.
— Оставайся вот так, как сейчас! — приговаривал он. — Пожалуйста! Еще немного, совсем немного, чтобы я мог взглянуть тебе в лицо.
Он развернул нос самолета строго на северо-запад, поднялся выше и через какое-то время, показавшееся ему вечностью, начал облет плато. Оно предстало перед ним во всей красе: плоская поверхность, почти без неровностей, цветом от коричневого до черного, усеянная островками невысокой густой растительности.
Он пролетел над нею с севера на юг, пытаясь отыскать хотя бы одну знакомую деталь, но увы: в такой ясный день он не мог понять, была ли это та самая равнина или нет, ведь видел он ее всего раз, да и то полускрытой облаками.
Он покинул пределы горы, удалился километров на пять, развернулся — и вот тут-то ясно разглядел узкий каньон, о котором ему говорил отец Ороско.
Каньон Дьявола!
Значит, перед ним был не гигантский тепуй, а скорее два, хотя едва отделенные друг от друга узким ущельем в форме буквы «S», которое шло почти от подножия до вершины.
Он взял курс на ущелье и, приближаясь к нему, прикинул ширину прохода. Она колебалась от шестисот метров до километра, что давало ему великолепную возможность попробовать пролететь насквозь без особого риска.
Утро по-прежнему было спокойным, видимость — неограниченной, ветра почти не было, поэтому он, не раздумывая ни минуты, уверенно устремился в каньон с абсолютно отвесными стенами, отделявший величавый Ауянтепуй от его младшего брата, Парантепуя.
Он задохнулся от бесконечного восторга, ясно ощутив свою настоящую скорость: края скал стремительно надвигались — и тут же оказывались у него за спиной, — и закричал от восторга, как закричал бы на вершине карусели в парке аттракционов, а потом начал медленно забирать влево, чтобы удалиться от Парантепуя и вновь оказаться над широкой равниной Великой Саванны.
И вот тут он ее увидел.
Святые небеса!
Он ее увидел!
Мать всех рек!
Он был так изумлен, так ошарашен и чуть ли не испуган, что не знал, как реагировать.
— Боже! — только и выдохнул он. — Боже!
И вероятно, сам Создатель спустился в это утро на Землю, желая впервые продемонстрировать людям, как хорошо Он умеет все устраивать.
В последнее мгновение, когда первые капли воды забрызгали ветровое стекло и казалось неизбежным, что самолет разобьется о гладкую каменную стену, Джимми Эйнджел все-таки среагировал, вильнул вправо, чтобы направить самолет в пике, рискуя при этом упасть на деревья, растущие на дне ущелья.
Он вновь вышел на равнину, в Великую Саванну, взял курс на север и обернулся посмотреть, но уже ничего не увидел.
Джимми глубоко вздохнул, тряхнул головой, словно пытаясь отогнать дурную мысль, набрал высоту и несколько минут летел по прямой, чтобы собраться с мыслями и попытаться осознать, что же такое сейчас произошло.
Только что, на каком-то углу этого узкого ущелья, он почти налетел на гигантский конский хвост, свободно низвергающийся с вершины тепуя, — самый высокий водопад, который кто-либо мог себе представить.
Это же Мать всех рек!
Река, которая, согласно легенде, брала начало на небе, вечно затянутом плотными облаками.
Невероятно!
Нет! Это невозможно!
Наверняка ему привиделось, это был сон или наваждение. Слыханное ли дело — человек в разгар ХХ века вдруг узнает, что в этом отдаленном уголке планеты существует водопад столь невероятных размеров!