Незнакомец поднялся по трем ступеням, ведущим из каюты на нос, направился прямо в сторону канарца и остановился так близко от него, что тот мог бы, протянув руку, коснуться его сапога. Неожиданно неизвестный споткнулся и ухватился за ванты, чтобы удержаться на ногах, пристально глядя вдаль.
Он него пахло, как от священника.
Сьенфуэгос безошибочно вспомнил этот аромат, навсегда врезавшийся в его память, когда деревенский священник схватил его за плечо, чтобы затащить в церковь и силой окрестить. И вот теперь этот слабый запах, едва различимый среди множества других, пропитавших тяжелую и пыльную одежду этого человека, словно пронзил разум канарца. Какое-то непостижимое шестое чувство подсказывало ему, что это неприступный, властный и серьезный человек, при этом очень замкнутый, принадлежит совершенно иному кругу, чем остальные члены команды потрепанного корабля.
Незнакомец стоял неподвижно, по-прежнему глядя на него; эти минуты показались пастуху вечностью.
При этом незнакомец что-то бормотал себе под нос.
Должно быть, молился.
А может, заклинал духов глубоких вод успокоиться, чтобы на следующий день они не сожрали корабль, чего все, похоже, боялись.
Потом он медленно поднял руку и полным глубокой любви жестом погладил фок-мачту, словно хотел удостовериться, что парус вобрал в себя весь ветер, не упустив ни малейшего дуновения, и тот со всей своей громадной силой несет корабль вперед.
Кто он?
Возможно, капитан? Или, может быть, священник, чей долг — возносить небесам молитвы, чтобы корабль благополучно добрался до места назначения.
Сьенфуэгос почти ничего не знал о кораблях!
На самом деле он столь же мало знал и о многих других вещах и начинал осознавать глубочайшую пропасть собственного невежества, понимая, что теперь, когда ему пришлось навсегда покинуть убежище родных гор, самое время начать восполнять бесчисленные пробелы в знаниях.
Кто держит это странное сооружение на нужном курсе? Кто знает, за какой канат из спутанного клубка дернуть, чтобы натянулись паруса? Почему нос всегда направлен на запад, и никакие капризы ветра не могут помешать команде строго придерживаться показаний компаса?
Когда над вершинами острова дули пассаты, листья с деревьев всегда летели на юг, а когда начинались весенние ветра с запада, цветочная пыльца сыпалась в восточную сторону, но теперь Сьенфуэгос видел человека, который умел подчинить себе ветер, и это не могло не заинтриговать человека, всегда так внимательного замечающего все явления природы, как делал это рыжий пастух.
Через короткое время человек с запахом священника повернулся, спустился по скрипучим ступеням, пересек палубу и исчез среди теней.
И тут донесся новый всхлип.
— Корабль тонет! — рыдал старик.
— Да почему тебя это так заботит, черт подери? — спросил кто-то. — Это что, твой корабль?
Старик снова выругался, и канарец улыбнулся и положил голову на палубу, чтобы получше разглядеть луну, играющую с верхушками мачт, и вспомнить о прекрасной женщине, мысли о которой всегда овладевали им под вечер, пока усталость и напряжение наконец не побеждали.
3
— Подъем, черт подери! Сегодня утром «Галантная Мария» должна сиять как зеркало!
Его снова пнули ногой — похоже так здесь было заведено. С легким ворчанием Сьенфуэгос расстался с чудесным миром, в котором провел ночь, и смирился с тем, что находится на борту зловонной и отвратительной посудины.
Он взглянул на старика с палкой, смотревшего на него воспаленными глазами, и спросил:
— Что еще за галантная Мария?
Тот казался настолько огорошенным, что даже не сразу ответил:
— Наш корабль. Что же еще?
— Послушайте, — пристально взглянул на старика Сьенфуэгос. — Почему вы вчера вечером сказали, что мы скоро умрем?
— Потому что мы и в самом деле скоро умрем, — с этими словами тот указал рукой в сторону носа. — Вот скажи, ты что-нибудь видишь?
Сьенфуэгос слегка приподнялся, осмотрел горизонт и покачал головой.
— Только воду.
— Осталось недолго, — ответил старик, тяжело поднимаясь на ноги, и направился к центральной палубе. — Помяни мое слово, осталось недолго.
Канарец промолчал, потому что уже начал терять всякую надежду понять этих странных типов, плывущих по глубоким водам, ясно же — они говорят на каком-то другом языке. Единственное, что ему было понятно, так это то, что придется снова взяться за ведро со шваброй, и никто не обратит на него ни малейшего внимания, пока он ползает на коленях, надраивая старые доски в абсурдной попытке сделать их еще более потрепанными.
Солнце стояло высоко над кормой, когда вновь появился чумазый повар, предлагая миски с вонючей бурдой. Сьенфуэгос вновь хотел отказаться, но Паскуалильо из Небрихи властным жестом велел ему взять миску и тут же пристроился рядом, наслаждаясь недолгими минутами отдыха.
— Да ты рехнулся! — воскликнул он. — Никогда не отказывайся от еды. Если сам не хочешь, то отдай другим. К примеру, мне.
— Это же помои.
— Помои? — удивился парень. — Да это лучшая еда из той, что я пробовал. А ты что обычно ешь?
— Молоко, сыр и фрукты.
— Ну, тогда ты в полной заднице, потому что на борту этого нет. Уж точно не для юнги.
— Когда мы прибудем в Севилью?
Парнишка, поглощающий вторую порцию бобов, на секунду остановился и озадаченно на него посмотрел.
— В Севилью? — смущенно повторил он. — Думаю, что никогда. Мы плывем не в Севилью.
Сьенфуэгос растерялся, не в состоянии переварить услышанное, и наконец робко поинтересовался:
— Если мы плывем не в Севилью, то куда же?
Паренек пару секунд помедлил, передернул плечами, вернул пустую миску и отполз к своему ведру и швабре.
— А никуда! — безразлично ответил он. — Скорее всего, завтра вообще помрем.
Сьенфуэгос оставил его сидящим на палубе, ничего не понимая и совершенно ошеломленный тем, что все на борту, казалось, разделяют эти мрачные предчувствия, пока не наткнулся на мужчину среднего возраста и приятной наружности, с густой бородой и сверкающими глазами, который остановился напротив и с удивлением его оглядел.
— У что-то случилось, парень? — спросил он со странным акцентом.
Сьенфуэгос слегка кивнул.
— Почему все говорят, что завтра мы умрем?
— Потому что тупые животные, — и он ободряюще похлопал Сьенфуэгоса по коленке и махнул рукой в сторону остальных. — Не обращай на них внимания! Они не ведают, что говорят.
— Когда мы прибудем в Севилью?
— Мы не плывем в Севилью.
— А куда в таком случае?
— В Сипанго [3].
— А что это?
— Большая страна, очень богатая и красивая, где все счастливы, а дома строят из золота, — улыбнулся мужчина. — По крайней мере, так говорят.
— А это далеко?
— Очень. Но мы доберемся.
— Это далеко от Севильи?
— Очень.
— Но мне нужно в Севилью.
— Тогда ты выбрал не тот курс, мы плывем в противоположном направлении. Ты откуда родом?
— С острова.
— С какого? С Гомеры?
Получив в ответ кивок, он восхищенно и удивленно присвистнул.
— Боже правый! — воскликнул он. — Только не говори, что ты решил зайцем проплыть с Гомеры до Севильи.
— Именно так, сеньор.
— Значит, тебе не повезло, потому что мы плывем на запад в поисках нового пути на Сипанго.
— На западе ничего нет.
— Кто это сказал?
— Все говорят. Все знают, что Гомера и Иерро — это край земли.
— Но мы уже два дня как потеряли их из виду, и никакого края нет.
— Только вода.
— А еще небо, ветер и облака... И дельфины забрались так далеко... Почему на западе не может быть земли? — он снова похлопал Сьенфуэгоса по коленке, словно пытаясь взбодрить, и широко улыбнулся. — Не давай себя запугать. Выглядишь ты храбрым пареньком.
Мужчина собрался уже вернуться на корму, но Сьенфуэгос остановил его жестом.
— Вы меня не накажете? — спросил он.
— За что?
— За то, что сел на борт без разрешения.
— За этот грех на тебя наложат епитимью. Боцман заставит тебя работать, пока зубами не начнешь скрипеть. Удачи тебе!
— Спасибо, сеньор! — крикнул Сьенфуэгос вдогонку. — Простите, сеньор, меня зовут Сьенфуэгос, а вас?
— Хуан, — ответил тот, дружески подмигнув. — Хуан де ла Коса.
Боцман «Галантной Марии», грубый баск, обожающий раздавать тумаки и таскать за уши бездельничающих юнг, показал также неограниченную способность находить всем занятия, чтобы многочисленная команда корабля не попала в опасную ловушку безделья — самую опасную во время долгого плавания. Благодаря его неиссякаемой изобретательности бедняга Сьенфуэгос не имел в последующие дня ни минуты отдыха, чтобы снова всласть поразмышлять над новым и ошеломляющим курсом, который взяла его жизнь.
Лишь когда наступал вечер, когда он искал на носу местечко, чтобы рухнуть среди парусов и канатов, пастух находил покой и вспоминал о возлюбленной, пытаясь представить, чем она сейчас занимается, но через некоторое время его мысли прерывало неизменное появление загадочного человека, пахнущего, как священник. С математической точностью он останавливался рядом, долго осматривал горизонт и что-то тихо бормотал, а потом вновь исчезал в сумерках, словно призрак.
Море было спокойно, глубокого синего цвета, а постоянный ветер с северо-востока наполнял паруса и мягко и без устали гнал корабль вперед.
Выросший на вершинах Гомеры пастух и знаток природы прекрасно знал, что ветер с сентября по январь всегда дует в одном направлении и почти с одинаковой силой, и потому с первой же минуты понял, что этот ветер как нельзя лучше подходит для того, чтобы быстро добраться до удивительной страны с золотыми дворцами, трудно было выбрать лучшее время года для этой затеи.
На третий день плавания он научился определять время, и боцман позвал его на корму, встал перед странным стеклянным предметом с узкой перемычкой посередине, через которую без устали текла струйка песка, и сказал: