Оказалось, однако, что эти купцы не доверяли друг другу и договорились отдать эти деньги на хранение хозяйке дома, в котором жили, наказав ей не отдавать деньги никому из них, если при этом не будут присутствовать двое других.
Через несколько дней они решили написать письмо, касавшееся одной сделки, в соседний город, и, поскольку им понадобился пергамент, один из них сказал:
– Пойду попрошу у доброй женщины, у нее наверняка найдется лист.
А сам, войдя в дом, сказал ей:
– Дай-ка мне сумку, которую мы тебе вручили, она нам понадобилась…
– Не отдам, пока здесь не будет твоих друзей, – ответила женщина и, хотя он настаивал, продолжала отказываться до тех пор, пока хитрый купец не сказал:
– Выгляни в окно и увидишь, как мои товарищи, которые стоят на улице, тебе приказывают мне ее отдать.
Женщина выглянула в окно, а купец тем временем вышел и, подойдя к компаньонам, тихо сказал:
– У нее есть пергамент, который нам нужен, но она не хочет мне его отдавать, пока вы тоже ее об этом не попросите.
Не чувствуя подвоха, они крикнули женщине, чтобы она поступила так, как велит их товарищ, и она отдала тому сумку, с которой вор и покинул город.
Но когда два других купца оказались в дураках и поняли, что остались без денег, они обвинили бедную женщину, отвели ее к судье и потребовали правосудия.
Судья же оказался человеком выдержанным и разумным. Он выслушал обе стороны и после долгих размышлений сказал:
– Думаю, вы правы, выдвигая свое требование, и справедливо, чтобы эта женщина вернула сумку или выплатила деньги из своих средств… Но поскольку выясняется, что соглашение, которое вы заключили, требует, чтобы при передаче сумки присутствовали все трое компаньонов, считаю, что будет справедливо, если вы постараетесь найти третьего, приведете его ко мне, и тогда я сам позабочусь о том, чтобы соглашение было выполнено…
Вот так восторжествовали справедливость и разум, благодаря находчивости этого умного судьи.
Да будет угодно Аллаху, чтобы так было всегда. Хвала Ему…
Девушка тронула струну скрипки, словно ставя заключительную точку в своем повествовании, а затем, не сводя взгляда с Гаселя, добавила:
– Ты, похоже, пожаловал к нам издалека, почему бы тебе не рассказать нам какую-нибудь историю?
Гасель обвел взглядом группу: два десятка юношей и девушек, сгрудившихся вокруг костра, где на углях медленно жарились два огромных барана, от которых шел сладкий и глубокий аромат, и спросил:
– Что за историю вы хотите услышать?
– Твою… – выпалила девушка. – Почему ты оказался так далеко от дома? Почему платишь за то, что покупаешь, старинными золотыми монетами? Что за тайну ты скрываешь? Несмотря на твое покрывало, твои глаза говорят о том, что ты держишь что-то в глубокой тайне.
– Это твои глаза хотят увидеть тайну там, где нет ничего, кроме усталости, – заверил он. – Я проделал долгое путешествие. Возможно, самое долгое из всех, которое кто-то когда-либо проделал в этом мире… Я пересек «пустую землю» Тикдабру.
Последний из прибывших на праздник – крепкий юноша с обритым черепом, слегка косящими глазами и глубоким шрамом, спускающимся от щеки к горлу, – вдруг спросил взволнованным голосом:
– А ты, случайно, не Гасель Сайях, имохар Кель-Тальгимуса, семья которого стояла лагерем в гвельте гор Хуэйлы?
Гасель почувствовал, как у него упало сердце.
– Да. Это я.
– У меня для тебя плохие вести… – с сожалением сказал парень. – Я приехал с севера… От одного племени к другому, из хаймы в хайму прошел слух: солдаты увели твою жену и твоих сыновей… Всех твоих домашних. Спасся только старый слуга-негр, и вот что он сказал: тебя поджидают, чтобы убить, в гвельте Хуэйлы…
Гаселю пришлось сделать над собой усилие, чтобы зажать всхлип в глубине горла, и он приказал себе – еще строже, чем в самой середине «пустой земли», – сдержать эмоции.
– Куда их увели? – спросил наконец он, когда справился с голосом и тот зазвучал спокойно.
– Никто этого не знает. Может, в Эль-Акаб… Может, еще дальше на север – в столицу… Они хотят обменять их на Абдуля эль-Кебира…
Туарег встал и медленно направился к барханам, провожаемый взглядами всех присутствующих и уважительным молчанием, поскольку праздничное веселье развеялось, как по волшебству, и никто словно не замечал, что один из баранов начал подгорать. Дыхание несчастья как будто родилось из пламени костра и гасило свет воодушевления во взглядах и жажду развлечения в телах.
В темноте Гасель упал на бархан и зарылся лицом в песок, стараясь не дать рыданиям вырваться на свободу, впиваясь до крови ногтями в ладонь.
Он уже не был богатым человеком, возвращающимся после долгого приключения к мирному очагу. Он даже не был героем, который вырвал Абдуля эль-Кебира из лап его врагов и пересек с ним ад «пустой земли», благодаря чему тот оказался в безопасности по другую сторону границы. Сейчас он был всего лишь бедным глупцом, потерявшим все, что у него в этом мире было, из-за своего дурацкого упрямства – желания соблюсти устаревшие обычаи, которые ничего ни для кого не значили.
Лейла!..
Дрожь пробежала по его спине, словно струя холодной воды, стоило только представить ее в руках этих мужчин в грязной форме, тяжелой амуниции и грубых вонючих ботинках. Он вспомнил их лица, когда они целились в него у входа в хайму, их запущенный лагерь, а также деспотизм, с которым они обращались с бедуинами в Эль-Акабе, и, несмотря на все его старания, хриплый стон все же сорвался с губ, вынудив его впиться зубами в тыльную сторону ладони.
– Не надо… Не сдерживайся. Самый сильный из мужчин имеет право плакать в такой момент.
Он поднял голову. Красавица с тоненькими косичками села рядом и протянула руку, чтобы провести по его лицу, как могла бы сделать мать по отношению к испуганному ребенку.
– Уже прошло, – сказал он.
Она покачала головой:
– Не пытайся меня обмануть. Не прошло… Такие вещи не проходят. Они остаются глубоко внутри, как застрявшая пуля. Мне это известно, потому что мой муж умер два года назад, а мои руки все еще ищут его по ночам.
– Она не умерла. Никто не может осмелиться причинить ей вред… – сказал он, словно пытаясь убедить себя самого. – Она почти ребенок… Бог не позволит, чтобы ей что-то сделали.
– Нет другого Бога, кроме того, существование которого отвечает нашему желанию, – сказала она сурово. – Можешь полагаться на него, если хочешь. Это никогда не повредит. Но раз ты оказался способен одолеть «пустую землю» Тикдабру, значит, сможешь вызволить и свою семью… Я уверена.
– Как же я смогу это сделать? – сказал он упавшим голосом. – Ты же слышала: они хотят Абдуля эль-Кебира, а его уже нет со мной.
Девушка пристально взглянула на него при ярком свете полной луны, появившейся на небе и наполнившей ночь жизнью.
– Ты бы согласился на обмен, если бы он все еще был с тобой? – поинтересовалась она.
– Это же мои дети… – прозвучало в ответ. – Моя жена и дети… Все, что у меня есть в жизни.
– У тебя осталась гордость туарега… – напомнила она. – И насколько мне известно, ты самый гордый и смелый из нас. – Она помолчала. – Возможно, даже слишком… Когда вы, воины, бросаетесь в бой, вам вечно недосуг поразмыслить о том, какое зло вы можете причинить нам, женщинам, которые остаются сзади, получая удары и при этом не разделяя с вами славы… – Она поцокала языком, словно недовольная сама собой. – Но я пришла не обвинять тебя, – заверила она. – Что сделано – то сделано, и у тебя были для этого свои причины. Я пришла, потому что в такие моменты, как этот, человеку нужна компания… Хочешь рассказать мне о ней?
Он затряс головой.
– Она же еще ребенок! – со всхлипом вырвалось у него.
Дверь рывком распахнулась, и сержант Малик эль-Хайдери соскочил с постели, метнувшись было к пистолету, лежавшему на столе, но остановился, разглядев силуэт лейтенанта Размана, возникший на фоне яркого света, бьющего снаружи.
Будучи полуодетым, сержант постарался по возможности сохранить военную выправку, встал по стойке «смирно», отдав честь и попытавшись щелкнуть каблуками, что в действительности получилось комично, хотя выражение лица лейтенанта ясно показывало, что он не в том настроении, чтобы уловить комизм ситуации. Когда его глаза привыкли к полутьме комнаты, он подошел к одному из окон, распахнул створки и указал стеком на соседний барак.
– Что за люди находятся там взаперти, сержант? – поинтересовался он.
Сержант почувствовал, как холодный пот выступил из каждой поры его тела, однако, пробуя сохранить выдержку, ответил:
– Семья туарега.
– Как давно они находятся здесь?
– Неделю.
Разман повернулся к нему, словно не желая верить своим ушам.
– Неделю? – в ужасе повторил он. – Вы хотите сказать, что целую неделю держите женщин и детей взаперти в этой душегубке, не поставив в известность вышестоящее начальство?
– Радио вышло из строя.
– Лжете… Я только что разговаривал с радистом… Вы отдали ему приказ хранить молчание… Поэтому у меня не было возможности сообщить вам о своем приезде…
Неожиданно он осекся, поскольку его взгляд упал на фигуру Лейлы, совершенно обнаженную. Девушка испуганно сжалась в комочек в самом дальнем углу комнаты, до этого она спала там на ветхом одеяле. Он переводил взгляд то на девушку, то на Малика эль-Хайдери и наконец, словно боясь задавать этот вопрос, хрипло спросил:
– Кто это?
– Жена туарега… Но это не то, что вы думаете, лейтенант… – пробовал оправдаться сержант. – Не то, что вы думаете… Она согласилась добровольно… Согласилась! – повторил он, умоляюще сложив руки.
Лейтенант Разман подошел к Лейле, пытавшейся прикрыть наготу краешком одеяла.
– Это правда, что ты согласилась? – спросил он ее. – Он тебя не принуждал?
Девушка пристально посмотрела на него, затем, повернувшись к сержанту, твердо сказала:
– Он сказал, что, если я не соглашусь, он отдаст детей солдатам.