Суданец обратил внимание, что трубка его погасла, и наклонился вперед, зажечь ее, сидел он в традиционной позе жителей Сахары – скрестив ноги, для этого ему пришлось выпрямить ноги, и одна нога высунулась из–под края бурнуса.
– О, красивые ботинки, – обратил внимание Разман.
– Да. Очень удобные, – согласился Сулейман.
– Стоит согласиться с тем, что только нигерийцы умеют делать хорошую обувь здесь, в Африке.
– Лучшая кожа из Кано, подошва из каучука, добытого в Бенине, пошиты в Лагосе – суданец запнулся, увидев выражение лица Размана, и быстро сунул руку под подушку, где спрятал свой револьвер, но Хьюго М. Таггарт оказался более быстрым, ловко прыгнул вперед и схватил его за запястье.
Прозвучал выстрел.
Англичанин упал лицом вперед, пуля попала ему в затылок, прошла через голову и вылетела через правый глаз. Разман прыгнул в сторону, шаря рукой в складках бурнуса в поисках пистолета, но Амин, стоя в дверях, выстрелил снова. Пуля попала в руку, перебив кость, и рука повисла безвольно, словно надрубленная ветвь.
Сила выстрела отбросила «Турка» к стене, он сполз на ковер и остался лежать распростертым у ног работорговца.
Негр подошел ближе и передернул затвор винтовки, но Сулейман окриком остановил его.
– Подожди!
Разман увидел в глазах Амина хищный блеск убийцы и еле сдерживаемое желание нажать курок и мысленно распрощался с жизнью, но торговец схватил винтовку за ствол и отпихнул в сторону.
Встав на колени пред раненым, он спросил ровным, без каких–либо интонаций, голосом:
– Где остальные твои люди?
– Ждут тебя в пустыне, сукин сын.
– Я это и предполагал. Но…где точно?
– Знаешь же, что не скажу.
Сулейман кивнул головой в сторону негра, стоявшего рядом наготове.
– Амин поможет тебе разговориться…
– Возможно, но как ты узнаешь когда я тебя сказал правду, а когда соврал? Пустыня огромна. А мои люди во всех ее частях, и одновременно нигде…
Сулейман промолчал, понимая, что допрос не приведет ни к чему. Амин продолжал поглаживать пальцем спусковой крючок и Зеда–эль–Кебир кружился вокруг, будто загнанная в клетку птица и, подпрыгивая, как заводной, жалобно причитал:
– Все! Я конченый человек! Я разорен! – всхлипывал он. – Мертвец в моем доме!
– Ох, заткнись! – не выдержал суданец. – Дай мне спокойно подумать… – обернувшись к своему следопыту, спросил:
– Когда будет готов караван?
– Через неделю… Нам еще нужно около тридцати верблюдов…
– Хорошо… В Гереде найду их… – и обращаясь к Зеде, поинтересовался:
– А как думаешь, сколько времени пройдет, пока в «Группе» хватятся этих?
Зеда–эль–Кебир неопределенно пожал плечами.
– Не знаю. Не имею ни малейшего представления. Но ты должен уйти как можно быстрее, вместе со своими людьми, и этих двух…
– Их мы закопаем в дюнах этой же ночью, – взглянул на Размана, который неподвижно, не отводя глаз, как загипнотизированный, смотрел на труп своего товарища. – Что чувствуешь, зная, что завтра утром тебя уже будут есть черви?
«Турок» поднял на него глаза.
– Страх.
– Страх? – удивился и рассмеялся Сулейман. – Всегда думал, что люди из «Группы» не знают, что такое страх…
– Если бы ты, как я, сидел с перебитой рукой и тремя мерзкими порождениями грязной шлюхи напротив, то наверняка не испытывал бы страх… Ты бы давно наложил в штаны, грязная свинья, – он в отчаянии замотал головой. – Скажи этому дерьмовому негру, чтобы прикончил меня.
– Как? Тебе не нравится Амин? – рассмеялся торговец. – Жаль! По–настоящему жаль, потому что, гарантирую тебе, что ты–то как раз Амину пришелся по вкусу. Амину все нравятся: и мужчины, и женщины, и дети… Не правда ли, негр? – он взял Размана за подбородок и, приблизив к нему свое лицо, прошептал:
– И знаешь, что я узнал про него? Ему особенно нравится пользоваться людьми, когда они чуют, что умрут… Быть последним на этом свете, кто ими воспользуется – это возбуждает его… Не правда ли, негр?
Амин ничего не ответил. «Турок» побледнел, сжал зубы и, поморщившись от боли, откинулся назад, прислонил голову к стене. Вдруг, одним прыжком, словно внутри него развернулась сжатая пружина, отскочил в сторону, туда, где Сулейман оставил на подушке свой револьвер, рядом с трупом Таггарта. Левой рукой схватил револьвер, перевернулся в воздухе, целясь в торговца, но Амин оказался быстрее – выстрелил ему два раза прямо в грудь.
Револьвер выскользнул из его слабеющих пальцев, он упал на спину и, кашляя кровью, с выражением смертельной усталости на лице, прошептал:
– Покажите мне ее.
– Кого?
– Ее. Хочу убедиться, что правда, то, что про нее рассказывают – он кашлянул, и струйка крови скользнула с его губ на подбородок, а затем на шею. – Хочу убедиться, что это стоило того, чтобы…
Суданец встал на колени перед умирающим.
– Что в ней такого? Почему все ищут ее?
– Это и я хотел бы знать, старик, – еле слышно прохрипел Разман, силы покидали его. – Дай мне взглянуть на нее…
Сулейман кивнул Амину, тот подошел к сундуку, отодвинул его в сторону, сдвинул ковер и спустился в подвал. Разман, следивший за каждым его движением, удивленно закачал головой.
– Хороший тайник, Зеда, – прошептал он и кровь заклокотала у него в горле. – Очень хороший… Но для тебя все кончено. Можешь мне поверить – ты такой же мертвец, как и я.
Амин вылез из подвала, волоча за собой Надию.
Он схватил ее за руку и подвел к раненому. «Турок» внимательно осмотрел ее и удовлетворенно улыбнулся.
– Да, это стоило того.
Он замолчал, взгляд его устремился в некую, удаляющуюся в бесконечность, точку, и в какой–то момент глаза его остекленели, и он престал видеть что–то ещё, кроме теней.
Он нашел ее сидящей под пальмой и читающей с таким видом, будто все происходило не в сердце Сахары, а где–нибудь на Лазурном Берегу. Он поприветствовал ее, взмахнув рукой, подошел к небольшому озерцу и нырнул, не раздеваясь, в воду. Потом вышел на берег и, как был, в мокрой одежде, подошел и сел рядом.
– Какие новости?
– Ни каких… А у тебя?
– Тоже ничего. Эта пустыня и в самом деле место пустынное, – мрачно пошутил он.
– Еще рано, – предположила она. – Если Алек прав, то торговцы еще целую неделю не предпримут никаких действий.
– Можно сказать, что все это превратится в нечто, похожее на партию в шахматы…
Миранда закрыла книгу, поискала сигареты, предложила ему одну и зажгла обе. Он с наслаждением затянулся.
– Больше напоминает игру в шашки.
Она поднялась на ноги и пошла к небольшой палатке, состоящей из куска брезента и нескольких кольев.
– Хочешь, я приготовлю что–нибудь горячее?
– Может не стоит беспокоиться? Я столько съел этих галет и консервов, что меня тошнит.
– Тогда яичницу с ветчиной?
– Господь Всемогущий!
– Эта газовая плита – удобная вещь. И еще, от нее нет дыма…
Он подошел и сел рядом.
– Тебе тут не одиноко? Не боишься оставаться одной?
– Нет, – спокойно ответила она, выкладывая на разогретую сковороду ломтики ветчины. – Алек так близко отсюда, как никогда. Приезжает навестить меня каждые два–три дня, и это чаще, чем когда–либо до сих пор. Отдала бы все, что у меня есть, чтобы он никогда не уезжал… – обвела рукой вокруг и сказала:
– Что я еще могу желать для себя? Оазис для меня одной, вода, где я могу купаться, сколько мне заблагорассудится, тишина и покой, чтобы читать и размышлять… О чем еще можно мечтать?
– И тебя не давит огромное пространство пустыни вокруг?
– Почему оно должно давить? Пустыня – означает, что вокруг нет человеческих существ, и именно они, люди, причинили мне больше всего вреда и боли. Никто не будет беспокоить меня здесь, никто не будет доставать меня – это я тебе гарантирую. А если придут, то я уже подготовилась. Я рассказывала, что мою подругу, с кем мы арендовали одну квартиру, трое типов изнасиловали прямо в лифте, в квартале от Трафальгарской площади? – она разбила два яйца о край сковороды, содержимое сковороды весело зашкварчало. Давид почувствовал, как в животе у него что–то вначале сжалось, а потом распрямилось, и рот наполнился слюной. – Гарантирую, что если спросить тех, кто бьется за выживание в перенаселенных городах, большинство выбрало бы этот оазис. Это можно было бы сравнить с лечением отдыхом, что–то вроде медицинской процедуры.
На что Давид ничего не смог ответить. Обжаренные яйца и ломтики ветчины были выложены на оловянную тарелку, и он накинулся на них с куском хлеба в руках, что Миранда извлекла из алюминиевого контейнера. Она сидела напротив, пила маленькими глотками кофе из чашки и с легкой улыбкой наблюдала за ним.
Когда он закончил есть, предложила ему чашечку кофе и еще одну сигарету.
– Знаешь, чего мне больше всего не хватает? – спросил он. – Моих камер… Нужно было захватить их с собой. Они бы помогли мне убить время, я бы фотографировал ящериц, змей, растения… А телеобъектив был бы вроде подзорной трубы.
Давид замолчал. Миранда также сидела, не проронив ни слова. Закончив пить кофе, смотрели, как сонно покачиваются листья пальм.
– Зачем столько тайн? – неожиданно спросил он. – Я спрашивал себя все это время и не находил вразумительного ответа. Я и сам уже начал думать, что «Группа Черное Дерево» – это что–то… – он засомневался с определением, – что–то нелегальное. Но на самом деле речь идет о предприятии – самом прекрасном и благородном, что когда–либо начатом представителями рода человеческого. Зачем все это держать в тайне, зачем скрывать?
– Благоразумие, – ответила Миранда, задумчиво качая головой. – Тайна – это лишь одна из норм благоразумия… Алек – один из немногих уцелевших из состава «Белого Эскадрона»… А сам «Эскадрон» был уничтожен. Все знали, кто входит в «Эскадрон», знали про его генеральный штаб в Триполи, знали о точном расположении его постов в Тефуса и Биркет… «Эскадрон» был уничтожен после серии вероломных предательств… Лучшие из лучших, самые достойные и благородные, самые отважные, из тех, кто родился в человеческом обществе в двадцатом веке, погибли потому, что не пр