оявили благоразумия, осмотрительности и осторожности. Поэтому, когда Алек решил возродить организацию с похожими целями – «Группу», здесь в Чаде, предпочел, чтобы вокруг появилось множество историй, дурацких и абсурдных, о том, что они занимаются шпионажем, агенты– провокаторы, партизаны и тому подобные глупости.
– Понимаю… – сказал Давид. – Но, все же, какая жалость, что остальной мир не знает всей правды.
– Алек не любит всей этой газетной шумихи и пустой огласки. У него нет тех черт характера, что свойственны разного рода артистам и телеведущим…
– Но, тем не менее… Таким образом он смог бы получить поддержку… И люди узнали бы, что существует торговля рабами.
Миранда отрицательно покачала головой, выражение лица у нее сделалось грустное.
– Если люди об этом не знают – значит они просто знать ничего не хотят, – уверенно сказала она. – Каждый месяц какая–нибудь газета, журнал или агентство новостей публикуют развернутое исследование по вопросу торговли людьми… И что? Каков результат? Это словно сеять зерно в песках… Как только выходит новое издание, то и содержание старого забывается мгновенно, а заодно и страдания тысяч, закованных в кандалы, человеческих существ…– она замолчала, но спустя некоторое время продолжила. – Человечество сделалось бесчувственным, потеряло способность сострадать и интересуется более последним любовником Брижит Бардо или новым брильянтом в коллекции Элизабет Тейлор.
Давид слегка наклонил голову, давая понять, что согласен.
– Даже более того, мы сами не знаем, что же нас может тронуть, – он улыбнулся иронично. – Я провел жизнь, фотографируя и Бардо, и Тейлор, но никогда не опубликовал ни одной фотографии с рабами…
– Никто конкретно в этом не виноват, и одновременно виноваты все.
Давид махнул рукой в направлении, куда ушел Алек, в направлении на северо–восток.
– Только они свободны от подобных обвинений…
– По крайней мере в том, что касается рабства в Африке,– согласилась Миранда. – Но для других они будут соучастниками тех, кто поддерживает расизм в Южной Африке, или тех, кто уничтожает амазонские племена, или поддерживает чилийскую диктатуру со всеми преступлениями и пытками… – сколько людей, столько и мнений, – она взяла пригоршню песка, сжала ладонь и задумчиво наблюдала, как песок высыпается тонкой струйкой. – Проблем вокруг нас множество и если захотим исправить все, то, скорее всего, сойдем с ума.
Давид встал.
– Думаю, что пора запастись водой и вернуться на пост, если не хочу, чтобы ночь застигла меня в пути.
Миранда взглянула на него и улыбнулась.
– И как тебе в пустыне?
Он неопределенно пожал плечами.
– Не знаю. Трудно сказать. Может быть даже чувствую себя менее одиноким, чем в городе… По крайней мере, ощущаю себя как бы рядом с ней. Знаю, что она где–то не далеко, смотрит на небо и видит те же звезды, что и я, думает обо мне и получается, что мы, вроде бы, и разговариваем, – он сделал неопределенный жест рукой. – Не знаю, получилось ли у меня объяснить, но думаю, что будь вокруг меня много людей, то это помешало бы мне сосредоточиться на мыслях о ней.
– Не кажется тебе, что лучше было бы не любить ее так сильно? Спокойнее было бы…
– Нет. Не думаю. Даже если не получится вернуть ее, то, все равно, жизнь моя уже приобрела иное значение и смысл с того момента, как мы познакомились с ней… В одном уверен: буду любить ее до последнего дня, пусть даже и не увижу ее более…
– Увидишь, – уверенно сказала Миранда. – Обязательно увидишь.
Давид ничего не ответил. Подошел к джипу, вынул канистры и наполнил их из озера. Сел в автомобиль, завел мотор и взмахнул рукой на прощание.
– Привет Алеку!
– Удачи!
Она некоторое время смотрела ему вслед, потом зажгла новую сигарету, открыла книгу и возобновила чтение с того места, где прервал ее неожиданный приезд Давида.
В течение часа Давид катил по пустыне, поднимая за собой густые клубы пыли, следуя строго по своим же следам, что оставил в песке накануне, во время своей прошлой поездки, взглядом отслеживая ставшие уже привычными детали однообразного пейзажа.
Вечерело, жара спала и первые птицы, пустынные крысы, зайцы и газели появились на равнине.
Наступала новая ночь, а вместе с ней длинные и однообразные часы дежурства, десять часов наблюдения за звездами и утомительного напряжения, когда взглядом прощупываешь каждый метр, стараясь проникнуть туда, под покров ночного мрака. Десять часов таинственных звуков, похожих на приглушенные голоса, шепот, шорохи шагов тех, кого на самом деле и нет…
Утром, еще до рассвета, их вывели из подвала и взвесили. В среднем каждый поправился килограммов на пять, что было не так уж и много, если учесть их начальное изможденное и обезвоженное состояние.
Сулейман заплатил сколько было оговорено, а также за куски соды, за воду и съестные припасы для длительного путешествия.
И дополнительно выплатил определенную компенсацию за причиненное «беспокойство» по причине смерти двух нежданных гостей и за помощь в поисках погонщиков верблюдов, что умеют хранить молчание и не задают неудобных вопросов.
Когда краешек солнца показался над дюнами, караван отправился в путь, во главе каравана шел Сулейман. Амин, Абдул и еще четверо надсмотрщиков, сопровождавших рабов от самой Нигерии и Камеруна, попрощались с ним на пороге дома.
– Хорошо запомните – никогда не выходите сами и не выводите людей, пока ночь не наступит полностью, – он отдал последние распоряжения.
– А ты не особенно сильно гони, – попросил его Абдул.– Помни, что с нами идут женщины и дети… И если мы не успеем добраться до вас до рассвета, то останемся на открытом месте и нас обнаружат.
Сулейман сделал широкий жест рукой, давая понять, что знает об этом, ткнул пяткой в шею верблюду и скомандовал:
– В путь!
И все молча последовали за ним: тридцать животных жалкого вида, худые, с дряблыми горбами, что болтались при каждом шаге, отчетливо указывая на недостаток жира и неспособность совершать длительные переходы без еды и воды. Животные, лишенные природной грациозности, свойственной особям сильным и здоровым, на грани физического истощения, увешанные тяжелыми кусками соды, от чего при каждом шаге они покачивались и ступали неуверенно, фыркая недовольно, готовые скинуть на землю проклятый груз при малейшем невнимании со стороны погонщиков и наотрез отказывающиеся подняться с земли, когда этот груз навешивали на них снова.
Зеда–эль–Кебир очень удивился, увидев это стадо, что работорговец пригнал из Гереды.
– Тебе продали наихудших верблюдов, – прокомментировал, осматривая животных. – Как ты позволил, чтобы тебя так обманули?
– Это именно те животные, какие мне нужны – животные слабые, тощие и самые никчемные в этой части пустыни… – хитро улыбнулся он. – Наши переходы будут короткими, очень короткими. И кто будет шпионить за нами, не удивится, что с такими животными мы движемся так медленно.
Зеда–эль–Кебир сразу же понял в чем заключалась хитрость.
– Должен признаться, что ты самый ловкий из торговцев, проходивших через мой дом, – с восхищением в голосе, мнимым или настоящим – трудно было определить, произнес он.– Все остальные просили всегда животных сильных и быстрых, чтобы пересечь пустыню как можно быстрее и скрыться с глаз долой.
– Я старый лис, – рассмеялся в ответ Сулейман. – Старый и опытный лис, и никто столько лет не торгует человеческим товаром, как Сулейман «Ворон».
Понемногу, медленно, шаг за шагом, караван уходил все дальше и дальше в пустыню под сопровождение сердитых криков погонщиков, с постоянными остановками, чтобы подобрать упавшие тут и там куски соды.
Когда караван превратился в крохотную точку на горизонте, Амин спустился в подвал, где Абдул проверял цепи и кандалы рабов.
Негр остановился перед Надией, сидевшей сжавшись в комок в углу, заглянул ей в глаза, подняв рукояткой кнута голову, и, отчетливо выговаривая каждое слово, тихо сказал:
– Сулейман ушел. Теперь я командую здесь…
Она молча смотрела на него, потом ответила:
– Знаю. Но, прежде чем уйти, он напомнил, что если дотронешься до меня хотя бы пальцем, выколет тебе глаза и бросит в пустыне. И, думаешь, это стоит того?
– Не знаю, черная, не знаю,– неуверенно ответил Амин. – Но может так случиться, что я просто перережу тебе горло, а ему скажу, что ты потерялась в пути?
Надия кивнула в сторону Абдула.
– Думаешь, он будет молчать?
Негр сел перед ней на корточки, заглянул в глаза и голосом ровным, без малейшего намека на какие–нибудь эмоции, произнес:
– Я, все–таки, раздвину тебе ноги, черномазая, – пообещал он. – Чего бы мне это не стоило, пусть даже это будет последнее, что я сделаю на этом свете, – он помолчал, улыбнулся и продолжил. – Всем будет проще, если ты добровольно согласишься и престанешь упрямиться.
Надия задумчиво смотрела на него, наконец, как показалось, пришла к определенному решению.
– Существует только один способ решить все это – вытащи меня отсюда и я обещаю позволить делать со мной, что тебе придет в голову… Будешь иметь меня пока не устанешь, а потом я добуду для тебя те десять тысяч долларов…
Амин удивленно взглянул на нее.
– Держишь меня за дурака?
– Дураком будешь, если позволишь, чтобы Сулейман довел меня до Красного моря и там продал. И что ты получишь взамен? Потеряешь меня навсегда, а взамен горсть монет и только… – замолчала, внимательно наблюдая за реакцией Амина. – Но если мы убежим, то получишь и меня и деньги…
– Ты и в самом деле переспишь со мной?
– А почему бы и нет? Когда меня продадут, придется спать все время с тем, кто меня купит… А рядом с тобой у меня остается надежда однажды опять стать свободной. И это вполне меня устраивает.
Амин задумчиво почесал голову и, обернувшись, увидел, как Абдул внимательно наблюдает за ними из дальнего угла подвала. Он встал на ноги и нарочито безразличным голосом произнес.