А как бы он повел себя, окажись в подобной ситуации? Всегда был не решительным человеком, предпочитал прятаться в своем мире искусства. Никогда не знал сколько денег у него в кармане, и вообще есть ли хоть цент, никогда не мог разобраться в торговых и хозяйственных делах, считал абсурдным нравиться другим людям, всегда что–то забывал, мог приехать в страну с просроченной визой, или выехать на автомобиле с пустым баком.
Ей нравилось заботиться о нем, нравилось быть его женой и одновременно беречь так, словно он был ее собственный ребенок, нравилось подбирать ему галстуки, заставлять сменить носки, если они были не в тон брюкам, искать его ключи по всему дому…
Нравилось тихонько войти в темную комнату и наблюдать, как он проявляет очередные фотографии, нравилось быть частью этого процесса, этого таинства появления образов, нравилось разделять его энтузиазма, нравилось наблюдать за ним, когда он, поглощенный процессом, разбирал и чистил свои камеры, когда объяснял ей про фокусные расстояния, про освещение, цветовую температуру.
И нравилось позировать перед ним обнаженной, будучи совершенно убежденной, что в тех фотографиях нет ничего постыдного, а всего лишь способ «поймать» прекрасное и продемонстрировать остальному миру. Они не были еще женаты, и, рассматривая свои фотографии, иногда в полный рост, ей было самой удивительно, как у него получалось передать элегантность и легкость ее тела.
– Ели бы это была не ты, то послал бы фотографию на конкурс… – сказал он как–то. – Назвал бы: «Черное Дерево».
– Так, пошли.
Он взглянул на нее удивленно.
– И тебя не смущает, что сотни людей увидят тебя голой…
– Нет, не смущает… А тебя–то самого это не смущает?
– Тоже, нет… Не очень.
«Черному дереву» присудили премию, две тысячи долларов, на которые они потом уехали путешествовать по Испании.
Посетили корриду в Мадриде, научились танцевать «фламенко» в Севильи, отсняли более тысячи кадров в Альгамбре и даже взяли интервью у Брижит Бардо, что снималась в фильме в пустыне Альмерии…
Вдалеке послышался жуткий смех гиены, и это вернуло ее к реальности. Луна уже поднялась высоко в небе, звезды сверкали на редкость ярко этой ночью. Она остановилась и долго прислушивалась, вглядывалась в темноту, но на равнине ничего подозрительного не было видно, ничто не шевелилось, ничто никуда не перемещалось. Подул легкий ветерок – скоро станет холодно. Она продолжила идти, сама не зная куда.
Дул легкий ветерок, становилось прохладно, на равнине ничего подозрительного не было видно, ничто не шевелилось, ничто никуда не перемещалось.
Он закутался с головой в одеяло, зажег сигарету, прикрыв ладонью пламя.
– Туарег может заметить огонек тлеющей сигареты на расстоянии до километра, – предупредил его Алек. – А услышать запах дыма с пятисот метров, если будет стоять по ветру.
Но наблюдать за звездами и Луной, за равниной, где ничего не происходило под их неверным, призрачным светом, с одинаковым усердием в течение многих часов, как–то не получалось, тем более, что внутри росла уверенность в бесполезности всех этих усилий.
Сколько таких ночей, похожих одна на другую, прошло? Он уже и со счета сбился и начал впадать в отчаяние, он начал думать, что то была ошибка – оставаться на одном месте, ожидать и наблюдать, когда Надия уже могла подходить к Красному морю.
– Не нервничай, – успокаивал его Алек. – Они еще не прошли.
– Откуда ты знаешь?
Он улыбнулся в ответ.
– Инстинкт… Это не первый раз, когда я ловлю караваны.
– А что еще мы можем предпринять?
– Например?
– Вот, черт! Откуда я знаю… Что–нибудь…
– Это «что–нибудь» означает, что мы должны начать перемещаться. Как только мы начнем переходить с одного места на другое – сразу же возникает риск, что они заметят нас раньше, чем мы их. Если это произойдет, то твоя жена и остальные рабы не проживут и десяти минут…
– Ты полагаешь, что они способны на такое? – удивился Давид.
– «Они» способны и на большее, – убежденно ответил Алек. – Несколько лет назад англичане попытались перерезать их торговые пути через Красное море с помощью патрулей на быстроходных лодках. Они обыскивали каждое судно, что направлялось из Африки в Аравию. Каждое… – он сделал многозначительную паузу. – Но работорговцы нашли выход из этой ситуации – они построили специальные суда со скрытыми люками и потайными местами вдоль бортов.
Когда патруль приближался, они открывали люк с противоположной стороны и выбрасывали всех рабов за борт, предварительно привязав каждому из них на ноги камень потяжелее.
Когда полиция поднималась на борт, то не находила ничего, кроме мешков с зерном и молчаливых пилигримов, направляющихся в Мекку.
В конце концов, патрулирование отменили, поскольку в результате получилось больше трупов, чем рабов живых и спасенных.
– А здесь, в пустыне?
– А здесь… они прячут рабов в сухих колодцах, где те умирают от удушья и жажды, и что потом превращается в их могилы.
Пару лет назад в Судане, почти у самого моря, нашли колодец с двадцатью четырьмя трупами на дне. Умерли стоя. Стояли так плотно, прижавшись один к другому, что когда их обнаружили, не смогли поднять, пока не начали разлагаться и отделяться один от другого.
– И никто не начал расследование?
В ответ Алек лишь горько улыбнулся.
– «Расследование», друг мой – слово европейское.
Алек был прав. В Африке было и без того предостаточно проблем, чтобы ничего не «расследовать». Жизнь в Африке пульсировала яростно и безжалостно, стараясь мчаться вперед в том же ритме, что и в остальном «цивилизованном» мире, перепрыгивая через поколения и века прогресса, перескакивая от лука со стрелами к танкам и гаубицам, от там–тама к телевидению, от верблюда к «Конкорду». То, что проходило, то проходило без следа и окончательно и никто особенно не задумывался и не останавливался, чтобы изучить причины произошедшего – просто проехали мимо и все. Секунда без движения, рассматривая, что там осталось позади – означало потерять драгоценные мгновения и не смотреть при этом вперед, в будущее, что катило с мощью и скоростью локомотива.
В Африке люди умирают и исчезают безо всякого внимания и интереса со стороны, хотя бы потому, что в Африке большинство людей как бы и не «существует» – они нигде не зарегистрированы, у них нет паспортов, нет каких–либо документов, а иногда и обыкновенных фамилий…
Как расследовать чью–то смерть, когда о нем или о ней нет никакой информации, нигде нет их фотографий, отпечатков пальцев, даты рождения, свидетельства о браке, о разводе или смерти?
Тысячи африканцев, рассказывая о себе, могут лишь указать название родной деревни и собственного племени. Большинство не знают о том, что времена колоний прошли и что теперь они живут в независимой стране под названием Нигерия или Заир, Танзания или Тонго…
«Белые» опоздали здесь на сотни лет в своем усердии по классификации и выделении из общей массы каждого индивидуума, путем превращения его в номер в каком–нибудь списке или картотеке, что очень удобно при проведении разного рода анализов, исследований, сбора статистики, учета и составления отчетности, поскольку на это уходит всего лишь несколько минут. Собранная таким образом масса – однородная масса, состоящая из индивидуумов, откуда опытный взгляд того, кто занимается «расследованием», может одним движением извлечь подозреваемого субъекта и разложить его под своим микроскопом.
Но большая часть человеческой массы в Африке – не более, чем просто «масса», где каждое человеческое существо имело несчастье (а может быть наоборот – счастье) быть пропущенным или упущенным при формировании бюрократической системы, что давало преимущество остаться в тени и неизвестности, если он этого желал, но и одновременно влекло за собой неудобство оставаться «анонимным субъектом» даже тогда, когда он этого более не хотел.
Двадцать четыре африканца задохнулись на дне старого пересохшего колодца, где–то в Судане, и никому в голову не пришло узнать откуда они родом, остались ли у них семьи и кто засунул их туда умирать таким ужасным образом.
Алек Коллингвуд был прав: «расследование» – это слово европейское.
Разбудил ее слабый шорох, возникший совсем близко.
И хотя солнце поднялось уже высоко, она продолжала лежать с закрытыми глазами, в надежде, что снова получится заснуть и во сне забыть про жажду, про Амина и предстоящий долгий переход через пустыню.
Она подумала, что это должно быть пробежала ящерица или песчаная крыса, но несколько камешков с сухим шорохом опять скользнули рядом с ее головой, и тогда она открыла глаза, и сердце замерло у нее в груди, и ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы не закричать от ужаса.
В двадцати сантиметрах от своего лица она увидела огромные, тяжелые, покрытые густым слоем пыли ботинки.
Почувствовала, как горькие слезы навернулись на глаза, и она не смогла сдержаться и всхлипнула от чувства бессилия, от ощущения, что все усилия были напрасны и все возвращается к кошмару, от которого ей не удалось убежать. Медленно, очень медленно она подняла глаза и увидела вначале широкие и грязные штаны, затем широкий пояс, засаленную рубаху, густую бороду и наконец лицо Сулеймана Р.Ораба с ироничной ухмылкой.
– Ну–ка, Ну–ка! – воскликнул он притворно удивленным голосом. – Посмотрите, куда залетела наша голубка…
Она не выдержала, закрыла глаз и начала молча плакать.
Торговец присел рядом на корточках.
– Не плач, черная, – произнес он.– Не убивайся так. Лучше скажи спасибо, что мы нашли тебя… Ты бы умерла от жажды в этой пустыне… – она ничего не сказала, но он и не ожидал никакого ответа. – Надо же, смогла обмануть самого Амина! А ты не так проста, как казалась… – и изменившимся злым голосом, спросил резко:
– Где этот сукин сын?
Обернувшись к четырем своим охранникам, что остались сидеть в седлах на верблюдах, приказал:
– Идите и найдите его. Он где–то недалеко.