– Писака утверждает, что верблюды были самыми паршивыми, каких он когда либо видел в совей жизни, – вспомнил Давид. – Сомневаюсь, что они принадлежат работорговцу.
– Мне начинает казаться, что этот работорговец – самый прожженный сукин сын из тех, что когда–либо пересекали пустыню, – криво усмехнувшись, прокомментировал Алек. – Ускользает от нас, словно угорь. Для чего ему нужны хорошие верблюды, когда в Тазире его ожидает грузовик?
Он вдавил в пол акселератор, и машина понеслась еще быстрее, подпрыгивая на ухабах.
– Если сломаем ось, то все будет кончено, – благоразумно заметила Миранда. – Лучше будет, если ты успокоишься.
Англичанин согласился и уменьшил скорость, повел машину более аккуратно, старательно, насколько это получалось, уворачиваясь от ям и камней, а Давид, Миранда и туарег смотрели вперед в надежде увидеть на горизонте преследуемый караван.
– Они не сдадутся без боя, – предупредил Коллингвуд. – А нас меньше. Тактически будет правильно устроить засаду и не дать им продвигаться вперед, ждать пока не пойдут Писака и другие ребята. Трое мы ничего не сможем сделать.
– Четверо,– поправила его Миранда.
Алек Коллингвуд обернулся к ней и голосом, не допускающим возражений, приказал.
– Хочу, чтобы ты осталась вне… Эти люди не видят разницы между мужчиной и женщиной, когда убивают. И к тому же, они – отличные стрелки.
– Я тоже…
– Я сказал нет!– ответил он твердо, но не грубо. – Троих вполне хватит, чтобы задержать их. Может быть, даже они согласятся на переговоры. Если освободят рабов, то и стрелять не понадобится, – обернувшись к Малик–эль–Фази, спросил:
– Согласен?
– Месть моя никуда не спешит…– спокойным голосом ответил он. – Теперь я знаю того, кого ищу и знаю где его найти.
Давид удивленно посмотрел на него.
– Хочешь сказать, что этот суданец?..
– Так сказал тот негр…– Он не закончил фразу. Невысокие дюны закончились и перед ними открылось удивительное зрелище – глубокий каньон, что когда–то, много веков назад, был заполнен водой и представлял из себя полноводную реку, а сейчас превратился в глубокий овраг с почти отвесными стенами и каменистым дном, без какого–либо намека на присутствие воды.
– Это – Секиа, – он указал рукой на противоположный берег. – А там начинается Судан.
– Сколько отсюда до Тазира?
– Когда перейдем на ту сторону, то часа четыре, может быть пять.
Они остановились почти на краю вертикального склона и озабоченно осмотрели окрестности.
– Это оказалось труднее, чем я представлял себе, – озабоченно произнес англичанин. – И так на всем протяжении?
– Более–менее… Это место называют «Сухая река, убивающая верблюдов».
Они поехали вдоль обрыва на юг, стараясь не приближаться к краю из опасения, что сухая земля начнет осыпаться и утащит их в пропасть. Проехав километров двадцать, они так и не нашли подходящего для спуска места. Пришлось опять остановиться.
– Так может продолжаться до самых ворот в ад, – расстроился Давид. – Надо начать спуск так, как есть…
– Здесь? – удивленно воскликнул Алек. – Это все равно, что прыгнуть в пропасть.
Давид показал на лебедку, прикрепленную к бамперу джипа.
– Можем закрепить трос вокруг камня, а джип спустить задними колесами вперед, притормаживая лебедкой.
Осмотрелись вокруг, внимательно осмотрели склон. Предложение Давида было очень рискованным. А что если трос не выдержит веса автомобиля и тот рухнет на дно?.. Но другого выхода из сложившейся ситуации, судя по всему, не было.
Алек Коллингвуд неопределенно пожал плечами.
– Попробовать, конечно, можно… Но что будем делать там, внизу. Другой–то берег тоже отвесный. Попадем в ловушку.
Давид вопросительно посмотрел на Малика, но тот лишь пожал плечами.
– Сможем узнать только тогда, когда окажемся внизу.
Англичанин покорно махнул рукой, вынул крюк лебедки из петли на бампере и потащил трос к большому черному валуну, лежащему неподалеку. Миранда помогала ему закрепить трос вокруг камня, и когда он поднял голову, то увидел, что Давид уже сидел за рулем и осторожно маневрировал, чтобы подогнать автомобиль задом к краю пропасти.
Он хотел было запротестовать, но Миранда остановила его, положив руку на плечо.
– Пусть он это сделает. Ему это нужно, и, к тому же, кто–то должен это сделать.
Показалось, что Алек понял, в ответ он обреченно махнул рукой, молча подошел, и встав сбоку, и наблюдал за тем, как задние колеса автомобиля приблизились к самой пропасти, затем перекатились через край и передняя часть автомобиля задралась вверх так, что колеса не касались земли. Давид отпустил тормоз, и машина, перевалившись через край, на какое–то мгновение повисла в воздухе, раскачиваясь из стороны в сторону, но в следующее мгновение задние колеса коснулись склона, зацепились за него и только после этого Давид начал понемногу раскручивать лебедку, а автомобиль медленно спускаться. Пересохшая земля комьями сыпалась из–под колес.
Через двенадцать метров почти вертикального спуска автомобиль стоял на камнях, что когда–то было дном широкой реки, а теперь называлось «Сухой рекой, убивающей верблюдов».
Иногда возникало такое ощущение, что она находится на палубе какого–то парусника в открытом море и набежавшая волна подхватывает корабль, поднимает, пытается развернуть, раскачивает его и опять опускает, как будто все происходит на огромных качелях.
Час за часом все тот же однообразный, усталый шаг, непрерывное раскачивание из стороны в сторону, от которого кружится голова и тошнит. Иногда проваливаясь в дремоту, иногда в глубокий сон, но большей частью лихорадочно рассматривая горизонт за спиной в надежде увидеть фигуру Давида, кто должен возникнуть в колышущейся дымке раскаленного воздуха подобно современному рыцарю и спасет ее, спасет свою возлюбленную.
Но пришел вечер, затем наступила ночь, и надежды ее начали рассыпаться, словно песчаный замок, и полностью исчезли, когда караван остановился на краю глубокой «Секии» и кто–то из погонщиков воскликнул:
– Судан!
Вцепившись руками изо всех сил в седло, чувствуя, что, кроме привычной слабости от укачивания, добавилось головокружение и страх высоты, начали спускаться по крутой тропинке. Верблюды, испуганно фыркая, переступая своими тонкими, будто проволока, ногами шли один за другим, ведомые погонщиками, которые прижимались спиной к стене и старались ступать осторожно, нащупывая ногами в сгущающемся мраке неровные ступени. Кого–то из рабов заставили спуститься, и они шли вместе со всеми, самых маленьких оставили в сёдлах. Они легли, обхватили руками и ногами верблюжий горб и, повернув лица к стене, чтобы не видеть пропасти, разверзшейся с противоположной стороны, ехали, зажмурив глаза изо всех сил. Но спуск прошел без потерь, ни один из верблюдов не сорвался вниз.
Пересекли высохшее русло и пошли вдоль противоположного берега на юг, пока Абдул не указал на склоне место, где можно было взобраться на противоположный берег, не менее обрывистый, чем там, где они спустились и караван медленно полез вверх.
Сухая земля сыпалась из–под копыт, животные испуганно мычали, фыркали, ступали с трудом, раскачивались из стороны в сторону, погонщики ругались, но продолжали тянуть вперед и верх, рабы в седлах в ужасе прижались друг к другу, сидели, поджав ноги, зажмурив глаза… И только когда верблюд добрался до края, выбрался на равнину, Надия облегченно вздохнула.
Опять пустыня, но на этот раз земля порыта не песком, а камнями и колючим кустарником. Вся эта местность постепенно поднималась над уровнем моря и заканчивалась каменистым плато Марра, где дуют сильные ветра и под утро человек может замерзнуть до смерти, а днем умереть от солнечного удара или обезвоживания.
Плато Марра известно своими странными ночными звуками, когда от перепада температур камни начинают трескаться и рассыпаются с такой легкостью, словно орехи, будто в трещину между половинками скорлупы просовывают лезвие ножа и поворачивают из стороны в сторону.
Земля вокруг засыпана острыми, как бритва, осколками камней – опасных для ног животных, привыкших к переходам по мягкому песку или сухой земле. Никакие ботинки не могут выдержать и одного дня перехода по этому пыльному, каменистому, выжженному солнцем аду. Величественные дюны, изгибающиеся, подобно морским волнам в шторм, и то выглядят несравненно привлекательней, чем это место. А мельчайшие кристаллики кварца на сколах потрескавшихся камней отражали солнечные лучи и сверкали, подобно миллионам крохотных зеркал.
Вода закончилась прошлой ночью, когда решено было напоить верблюдов, перед тем, как они начали спускаться в «Секию». Ужасно хотелось пить, во рту все пересохло, а глаза ничего не видели от ослепительного сияния вокруг, мозг ни на что не реагировал, и общее состояние было близко к обмороку.
Она продолжала сидеть на спине верблюда, словно живой кусок мяса, без каких–либо желаний, безвольно, не понимая ни куда их ведут, ни сколько сейчас времени, чувствуя лишь на своей коже обжигающие лучи поднимающегося все выше и выше солнца. И чем выше поднималось над горизонтом безжалостное светило, тем мучительнее становилась жажда и тем глубже она проваливалась в бессознательное состояние.
Вдруг где–то далеко–далеко, в каком–то отдаленном уголке ее омертвевшего мозга прозвучал клаксон. Такой веселый звук автомобильного гудка, как когда–то делал Давид, вызывая ее на улицу. Она представила, будто спускается вприпрыжку по лестнице, сталкивается, как всегда, с толстой консьержкой, и, не обращая внимания на ее возмущенные крики, бежит со всех ног к открытой входной двери, где ее уже ждет автомобиль с работающим двигателем.
– Куда поедем?
– В кино.
– И что там хорошего?
– «Соломенные псы» Сэма Пекинпа.
– Не–е–ет… Слишком много крови, слишком много насилия… Пекинп злоупотребляет насилием…
– Весь мир – это одно сплошное насилие.
– Не верю. Нигде в этом мире не может быть столько насилия. Предпочитаю «Брат Солнце, Сестра Луна» Дзеффирелли.