демонстрируешь вначале покорность, а затем все пойдет гладко и без проблем… Если двести других женщин смогли, то почему ты не сможешь?
– Потому что все, что мне нужно – это вернуться к моему мужу.
– Вот те на! Так ты замужем? Эта старая каналья, Сулейман, не обмолвился об этом ни словом…
– Я замужем за европейцем. Он ищет меня. И если не найдет, то поднимет всю мировую прессу и расскажет об этом скандале и о торговле рабами.
На что принц лишь улыбнулся слегка.
– Это меня совершенно не волнует, детка… Не очень… Эта «мировая пресса»: газетенки всякие, журнальчики, телевидение,…, уже сказала про нас все, что могла сказать, по причине разных нефтяных эмбарго и роста цен на нефтепродукты… Это все, что их на самом деле интересует и волнует, а не такие мелочи, как современное рабство. К тому же, – он сделал многозначительную паузу, – достаточно обширный сектор этой самой «прессы»… Обращаю твое внимание: достаточно обширный, чтобы опровергнуть и утихомирить любые протесты, принадлежит именно нам. Ты, наверное, удивишься, узнав сколько международных компаний существуют за счет нашего капитала.
– Считаете себя хозяевами этого мира?
– Пока что нет, – уверенно ответил он. – Но однажды мы ими станем. Никогда не слышала, что этот век – «век арабов».
– Слышала. Да, так говорят…
– Так оно и есть… Как новый пророк появится среди песков, так наша нефть, наше черное золото даровано нам по воле самого Аллаха и все для того, чтобы мы вернули славу давно ушедших дней…
Мы будем владеть миром не пролив ни капли крови и можешь быть уверена, что управлять им будем не хуже, чем это делают сейчас, – он порылся среди складок своего широкого одеяния и извлек пригоршню конфет. Предложил одну Надие, и начал осторожно разворачивать другую, продолжая прохаживаться вдоль бассейна. – На самом деле, – добавил он, посасывая карамельку, – мы уже руководим большинством самых важных компаний… Стоит нам перевести капиталы из одной страны в другую, из одной индустрии в другую или, хотя бы, из одного банка в другой… и вся, так называемая, мировая экономика погрузится в хаос и начнется паника.
– И вас это забавляет?
– В определенном смысле, да? И разве не забавно смотреть, как всякие генеральные менеджеры и генеральные директора, а заодно с ними политики, ряженные в дорогие костюмы, неожиданно начинают носиться с дикими глазами, словно общипанные курицы, вереща от страха, потому что их уютный мирок вдруг рухнул, срывая свою злость, свое бессилие пред происходящим, на подчиненных – себе подобных типах в таких же костюмах, но копошащихся где–то ниже или в самом низу, на дне, ими же придуманной иерархической лестницы, а? По–моему, очень даже забавно… Словно смотришь передачу из мира животных…
Англия, Франция, Германия, Соединенные Штаты… В течение многих веков мы были лишь игрушкой в их руках. Нас колонизировали, нас делили по своему усмотрению: Египет тебе, Судан останется у меня, Алжир… опять тебе, а Индия для меня, – он ухмыльнулся весьма довольный собой. – А теперь все! Закончился их дележ! Теперь мы определяем кому и сколько. Тебе мы дадим нефть, а тебе нет… Тебе по такой цене, а тебе вдвое дороже… Тебе мы позволим жить, а ты будешь разорен…
– А какова моя вина? Мне за что страдать?
– Малышка, пойми… Во времена, когда мы покупаем целые страны, международные корпорации и правительства, кого может волновать, что мы заодно еще купили с десяток каких–то негров? – он кивнул в сторону двери, через которую вышел Сулейман в сопровождении своих пленных. – Многие из них будут жить у нас так хорошо, как никогда бы не смогли у себя там, на воле, в своих грязных деревнях, в джунглях. Но твой случай несколько отличается, однако… ничего не меняет!
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и пошел вглубь дома, шелестя своим шелковым одеянием и постукивая сандалиями по мозаичному полу.
Надия осталась стоять одна посреди огромного двора и сада, лишь Абдул молча наблюдал за ней издалека, стоя неподвижно, подобно каменному изваянию без эмоций, без чувств и без мыслей, подобно тем, что составляли часть декоративного убранства этого дома, чьи высокие стены и тяжелые двери делали его более похожим на крепость.
По ту сторону, не далее чем сто метров, а может быть и меньше, ездили современные автомобили, люди шли по улицам, куда им захочется, открывался мир настолько далекий от рабства, как она сейчас была далека от улиц Парижа. Где–то в порту прозвучала сирена швартующегося корабля, над головой вначале нарастая, а затем, удаляясь, послышался звук двигателей реактивного самолета. Там, за этими стенами, прохаживались полицейские, ходили солдаты, ездили такси, торговцы продавали фрукты со своих лотков и киосков, дети спешили в школы, а мамаши по магазинам… Там, за этими стенами начинался двадцатый век, со всеми своими пороками и достижениями, со своей нищетой и расточительством, с присущей ему тиранией и борьбой за свободу… Там, за этими стенами, где–то ждал и искал ее Давид…
Она взглянула по сторонам: бассейн с фонтанами, сад с пальмами, вокруг высокие стены. И здесь она должна будет провести остаток своей жизни, а когда постареет, станет толстой и не привлекательной, хозяин за ненадобностью перепродаст ее кому–нибудь еще.
Она вспомнила о том, что пообещала сама себе: «Я брошусь в море или остановлю дыхание, пока легкие не лопнут» И когда же исполнить обещанное?
Может быть через час, а может быть завтра.
Порт–Судан – всего лишь последняя ступенька на этой лестнице страданий, что–то вроде грязной прихожей перед гаремом и она это отлично знала.
«Мне нужно подготовиться, – прошептала она. – Нужно забыть прошлое, как прекрасна жизнь, нужно забыть Давида и как я люблю его… Нужно все забыть, потому что если это не сделаю, то у меня не хватит сил покончить со всем этим. Я не должна оглядываться на прошлое, нужно смотреть только вперед, чтобы ни одно воспоминание не смогло удержать меня…»
Она села в углу, поджав ноги, опустив голову на грудь, трогательная в своем одиночестве темнокожая фигура на фоне разноцветной мозаики, прудов с прозрачной водой, дубовых дверей и садов с цветущими розовыми кустами и раскидистыми пальмами.
Где–то далеко три раза прозвучала корабельная сирена.
Где–то далеко три раза прозвучала корабельная сирена.
Он смотрел на море – наверное, самое соленое и самое теплое из всех морей в мире, зажатое между двух пустынь. Сюда не вливалась ни одна река, а потому и не приходила свежая вода, чтобы разбавить эту соленую воду.
Ему припомнились слова консула, когда он был в Доуала:
– Постарайтесь вернуть свою жену до того, как ее переправят через Красное Море. После этого она исчезнет навсегда…
И он почти добился этого.
Два раза она была на расстоянии вытянутой руки и оба раза ее выхватывали у него, буквально между пальцев, но сейчас, когда многие полагали, что все уже закончилось, он не считал себя побежденным. Он продолжит бороться, продолжит идти вперед туда, за море, за очередную пустыню, куда люди здравомыслящие никогда бы не пошли, посчитав это безумием, а безумные – вполне достижимым. Он не перестанет бороться до самой смерти, и найдет тех, кто продолжит его борьбу, если он падет.
«Не будет такого, чтобы Надия провела всю свою жизнь в каком–то гареме. Будь, что будет, но я не позволю случиться этому…»
Нет, он не изменился. За эти дни, проведенные в пустыне, он не превратился в нового человека, отважного, смелого, да и сам он не считал себя героем, способным преодолеть любое препятствие. Он оставался самим собой и таковым останется до последних дней, но инерция его характера, его существа продолжала толкать все дальше и дальше, и он не мог заставить себя остановиться, точно так же, как когда–то не мог заставить себя начать действовать.
А сейчас он знал, что сможет сделать это. И точно так же, как смог пересечь половину Африки, пересечет и половину мира, чтобы разыскать Надию, куда бы ее ни увезли от него.
Все было кончено, когда проклятый «Юнкер» поднялся в воздух и исчез вдали – во всяком случае, так посчитали другие, но не он.
– Я пойду дальше, – заявил он. – Найду Сулеймана в Суакине или Порт–Судане, где бы эта сволочь не спряталась и заставлю его рассказать, кому продал Надию.
– И я пойду, –голосом тихим, но не допускающим возражений, произнес туарег. – Этот суданец мне должен кое–что.
Алек Коллингвуд решил, что все должны держаться вместе и на следующий день грязный и разболтанный «Дуглас» перенес их из Аль–Фашера в Хартум, а затем они перебрались в Порт–Судан, откуда громыхающее и разваливающееся на ходу такси за час, преодолев боле сотни километров, довезло их до Суакина.
Довольно быстро нашли дом Сулеймана Р.Ораба, но дверь была заперта, а сосед сообщил:
– Должно быть, вернулся в Порт–Судан. Когда он не путешествует, то много времени проводит в Порт–Судане… Там он занимается торговлей жемчугом.
– Жемчугом?
– А вы не знали? Сулейман торгует жемчугом, потому и ездит много.
Но и в Порт–Судане его не оказалось. Прошлись по всем улицам, по всем портовым закоулкам, по лавкам и кофейням, но никто его не видел, и можно было предположить, что Сулейман Р.Ораб растворился в воздухе.
Возможно, он поехал за товаром в Мукалла, Маскате или Сокотора, или поехал продавать товар в Каир, Мекку или Бейрут.
– А может быть, – и это им по величайшему секрету сообщил один торговец, – занимается сейчас продажей черных рабов, что проделывает не в первый раз…
Какой–то корабль направился к выходу из порта, далее курсом на Мекку. Сотни паломников, одетых во все белое, радостно махали руками, прощаясь с Африкой, счастливые от одной мысли, что через несколько часов совершат обязательное для всех правоверных путешествие в Святой Город.
Многие никогда не вернуться оттуда.
Хитрые перевозчики нередко опутывали беззаботных пилигримов долгами с тем, чтобы превратить их в слуг, точнее сказать, в нечто похожее на рабов, коих можно затем продать и тем самым покрыть долги.