Я углубился в поле, оставляя за собою ровную просеку. Назад я не оглядывался и не разгибался. Колючки царапались зверски. Кое-где попадался турнепс, но не слишком часто. Врагов было так много, что хотелось применить атомную бомбу.
Наконец я достиг горизонта и вышел на пригорок по другую сторону поля. Поясница ныла, руки были исцарапаны до плеч, глаза слезились. Вот так выглядят победители.
Я растянулся на пригорке и с удивлением заметил, что слева и справа от моей просеки воюют наши люди. Просека незаметно растворялась в общей широкой полосе. Первым меня догнал Леша. Он смахнул пот с бровей и растянулся рядом со мной.
– Обалдеть можно, – сказал Леша. Амбалы любят это слово.
Потом закончили грядки Наташа и Наташа-бис, затем Яша и другие. Последними выползли на пригорок Тата с дядей Федей. Я не стал распространяться относительно их трудовой победы, а снова кинулся в сорняки.
– Держите его, сено-солома! – закричал дядя Федя. – Этак нам на завтра не останется!
Но я уже летел в обратном направлении, как торпедный катер. На этот раз первым прийти не удалось. Меня опередил Леша. Я посмотрел на его грядку. Она была чистой, точно вспахана трактором. Ни одной травинки.
– А где турнепс? – спросил я.
– Увлекся, – сказал Леша. – Выдернул все под горячую руку.
Я объяснил, что пользы от такой прополки мало. Леша согласился. Потом я осмотрел остальные грядки. В основном народ правильно разобрался, где турнепс, а где сорняки. Только Яша вместо турнепса оставил какие-то цветочки. Но ему простительно. Он поэт и ко всему подходит эстетически.
– Хорошие у тебя брюки, – сказала мне Тата. – Далеко видно.
Она имела в виду пятно белой масляной краски величиной с тарелку. Они все ориентировались по нему. Ну, и черт с ними!
Лишь бы работали.
Тут пришел из конторы Лисоцкий. Он посмотрел на нашу работу и сказал:
– Не густо.
– Было густо, – сказал дядя Федя. – Пропололи уже.
Лисоцкий взялся за одну травинку и выдернул ее.
– Да… – сказал он глубокомысленно.
И мы пошли обедать.
Сначала искупались в озере, потом поели, потом поспали. Обеденный перерыв получился часа три. А потом пошли снова утюжить наше поле. Я уже никого не уговаривал, а сразу бросался в заросли. Интересная все-таки штука – личный пример! По-моему, дело тут в том, что у людей просыпается совесть. Неудобно им смотреть, как один надрывается. Нужно иметь большое мужество, чтобы послать работающего руководителя ко всем чертям. В нашем отряде таких людей не оказалось.
Тата не переставала ехидничать по поводу моего рвения. Глазки ее зло сверкали, но траву она дергала. И даже обставила дядю Федю. Он к концу дня как-то сник и стал жаловаться на печень. Я знаю, откуда у него эти замашки. Он работает в лаборатории, где у начальника больная печень. Поэтому дядя Федя заимствовал всю терминологию у него. А он сам, я думаю, и не подозревает, где находится эта самая печень.
Как-то незаметно пропололи половину поля. И тут же испугались своего энтузиазма. Энтузиазма теперь почему-то принято стыдиться. Никому не хочется, чтобы на него показывали пальцем.
На поле посматривали с любовью. Говорили уже: наше поле… Моя грядка… Ходили друг к другу и тщательно проверяли качество. Я совсем не руководил, стараясь только делать быстрее и лучше. Это не так просто в моем возрасте. Я даже о времени забыл.
Тата пошепталась о чем-то с амбалами и подошла ко мне.
– Петя! – жалобно сказала она. – Может, хватит на сегодня? Завтра сделаем больше.
Во какие разговоры начались! Я разогнулся и сказал:
– Конечно, хватит! Уже две нормы сделали. Я совсем офонарел.
Тоже словечко из словаря амбалов. Очень колоритное. Тата обрадовалась, что начальник наконец офонарел, запрыгала и закричала, размахивая платком:
– Конец работы! Конец работы!
И мы потянулись к своему сараю. Устал я предельно. Но было как-то приятно на душе. По дороге зашли в контору к девушкам. Тата вынесла мне воды в ковшике. Я попил, как в кино, когда запыленные солдаты проходят через деревню, а девушки дают им напиться. Струйки текли с краев ковшика за рубашку. Я чувствовал себя мужчиной. А Тата, вероятно, женщиной. Но я не знаю, не спрашивал.
В соседней с девушками комнате конторы сидел Лисоцкий. На голове у него был носовой платок, завязанный по углам. Лисоцкий щелкал на счетах.
– Заработали рубль девяносто, – сказал он.
– Эх! Переработали на копейку! – сказал дядя Федя. Он все денежные суммы переводит в стоимость «маленьких». Так ему почему-то легче.
Дождь
Проработали мы таким манером три дня. Закончили поле, потом еще одно. Там росла морковка. Надеюсь, что она выросла благополучно. Мы постарались освободить ее от паразитов. А потом пошел дождь.
В дождь мы официально не работаем. Потому что сыро, и можно запросто простудиться. Но едим. Вера и Надя не отходили от плиты. Дядя Федя к тому времени плюнул на сельскохозяйственные работы и попросился постоянным рабочим на кухню. Лисоцкий ему разрешил. В помощь дяде Феде каждый день назначался еще кто-нибудь. Они пилили дрова, таскали воду и рубили мясо. Когда оно было. Еще они растапливали печь. Очень трудоемкое занятие.
Когда пошел дождь, народ сначала возликовал. Ликование продолжалось до вечера. Мы опять сидели на нарах, пили сухое вино и пели песни. К вечеру песни кончились. А дождь нет.
На следующий день сухое вино в магазине тоже кончилось. Мы перешли на мокрое вино. По какой-то иронии судьбы оно называлось «Солнцедар». То есть в переводе – дар солнца. Ужасная жидкость. После нее во рту все слипается и остается вкус жженой резины.
В отряде начали проявляться симптомы загнивания.
– Петр Николаевич! – сказал Лисоцкий, придя из конторы в прорезиненном плаще. – Я сейчас наблюдал, как Алексей в одних трусах валяется на нарах у девушек. И кладет голову, простите, им на бедра. Что это означает?
– Это означает, – объяснил я, – что он сушит брюки у них на печке. Кроме того, это означает, что бедра мягче подушки… А на чьи бедра, кстати, он кладет голову?
– Этой… Как ее? Маленькой, черненькой… Наташе.
– Тате, что ли?
– Ну, да. Кажется, вы ее так называете.
– Кретин! – возмутился я. – Нашел бедра! Там что, Барабыкиной нету? Вот где бедра.
– Петр Николаевич, – сказал Лисоцкий. – Я попросил бы вас не отзываться так об Инне Ивановне.
– Простите, – пробормотал я. – Я просто хотел сказать, что ее бедра…
– Я не хочу ничего слышать, – прошептал Лисоцкий. У него задергалась щека, и он растворился в мутной пелене дождя.
Я схватил кусок полиэтилена, набросил его на голову и помчался к девушкам. Там все происходило так, как описал Лисоцкий. Леша в плавках лежал поперек нар от стены до стены. Голова его была на коленях у Таты. Тата сидела задумчиво и от нечего делать заплетала Леше косички. Косички получались длинные и тонкие. Леша лежал, прикрыв глаза, в состоянии, близком к нирване.
Барабыкина сидела по-турецки и курила, смотря в стенку. Собака Казимир спала на чьей-то подушке. Наташа-бис вязала. За столом Юра, Наташа и Яша играли в карты. В дурачка.
В общем, притон.
– Тата, – сказал я. – Ты видела картину «Снятие с креста» Тициана? Там композиция точно такая же, как у вас. Леша похож на Иисуса, а ты на Магдалину.
Видимо, Тата что-то слышала о Магдалине. Она стряхнула Лешу с колен и сказала:
– В гробу я ее видела, твою Магдалину. В белых тапочках.
Для тех, кто не понимает, могу перевести. Смысл этой фразы таков: знаем историю не хуже вашего, кто такая Магдалина и чем она занималась. Только этим нас не смутишь, и вообще, не ваше собачье дело. Вы, Петр Николаевич, глубоко мне безразличны и не вызываете никакой симпатии. Можете проваливать, откуда пришли.
Вот так это будет на русском языке. Видите, как длинно.
Леша с Евангелием был плохо знаком. Поэтому он пока молчал. А я продолжил разговор на том же языке.
– Быстро ты подклеилась, – сказал я.
Ну, это Леша прекрасно понял. Он сел и посмотрел на меня угрожающе. Все-таки он плохо подбирает слова. Можно было бы уже что-нибудь сказать.
– Мальчики, – сказала Барабыкина. – Кончайте петушиться. Давайте чем-нибудь займемся. Яша, почитай стихи! Только про любовь.
Яша оторвался от карт, томно взглянул на Барабыкину и нараспев произнес:
– Ты меня не любишь, не жалеешь… Разве я немного не красив?
– Ты давай свое, – сказала Инна Ивановна.
Яша покраснел, но прочитал свое стихотворение, где сообщалось, как он ушел ночью в зеленый туман, а девушка, стоя на углу, роняла слезы на тротуар. Слезы свертывались в пыли шариками и бежали по тротуару вдогонку за Яшей. Как мыши. По форме это тоже было красиво.
– Не бывает зеленого тумана, – наставительно произнесла Барабыкина.
Яша зевнул и сказал:
– Ничего вы не понимаете в поэзии.
– У нас Петя специалист по поэзии, – сказала Тата. – Он выучил стихотворение Лермонтова. И пудрит мозги девушкам.
Я плюнул и растворился в мутной пелене дождя. Как Лисоцкий. Только щека у меня еще не дергалась. Но задергается, я уже чувствовал. Интересно знать, почему Тата так умеет действовать мне на нервы? Редко кому это удается.
Я шел по мокрой тропинке, скользил и проклинал Тату. Еще я проклинал себя, потому что надо быть выше этого. Нужно быть бесстрастным и не обращать на эти штучки внимания. В гробу я видел эти штучки. Переводить не буду, потому что в данном случае это непереводимо.
Я пришел в сарай, где спал в одиночестве Лисоцкий. Он хотел показать, что стихия выше него. Я улегся рядом и заснул прескверным сном выброшенного из жизни неудачника. Перед самым засыпанием я успел подумать о том, как приятно, должно быть, лежать головой на коленке Таты и быть заплетаемым в косички.
«Отрастить, что ли, волосы?» – подумал я уже во сне.
Много сена
Снова наступила жара, и мы стали работать на сене. Сено дают коровам зимой, чтобы они его ели. В сене много витаминов. Сено хранят в таких больших стогах, которые называются скирдами. Все эти сведения сообщил нам управляющий.