— И в чем же? — Турецкий ждал с любопытством.
— Все для дела. Бойцы.
— Значит, Белов был боец?
— А то кто же? Так что вы правильно самоубийство это копаете. Поверить невозможно.
Все было ясно, и говорить больше было не о чем, но Турецкий не удержался:
— И что в Чечне было, Иван Вартанович?
— А что? Будто не знаете. Приехал, а там — кровавая бойня. То электричества не было, то рефрижераторы не работали. В общем, донорскую кровь хранить негде. Ранения — дикие, невозможные! Даже рассказывать не стану. Руки — там, ноги — сям. Вах!.. Не буду, не буду. — Похоже было, он сам себя уговаривает. — Очень многих спасли благодаря беловскому препарату, очень многих.
— Я никак не пойму, этот препарат все-таки признали, ввели в общую практику? Мне Винокуров сказал, что в промышленное производство он так и не вышел.
— Винокуров сказал? Винокуров ученый, а не доктор, он много знает, да мало умеет. Ввели паперфто-ран, да! Правда, за это время к нему успела примазаться куча всяких… исследователей. Там была масса побочных эффектов — положительных. Оказалось, и то им можно лечить, и это профилактировать. Признать признали…
Турецкий встал.
— Все, что было надо, я услышал. Спасибо огромное.
Челебадзе махнул рукой:
— Белова жалко. Что там такое у него здесь, — он постучал себя по голове, — вышло?
— Разбираемся. — Турецкий сделал шаг к двери.
— Интересная у вас фамилия, Александр Борисович, — вдруг сказал Челебадзе. — Тренер такой знаменитый есть, Геннадий Турецкий.
— Я в курсе. Пловцов тренирует. — Тут Александр Борисович вспомнил о предупреждении Меркулова: грузин — страстный болельщик.
— Да, — мечтательно сказал Челебадзе, — Попов — это, конечно, была фигура, второй такой нескоро появится. Не при нашей жизни. Но я все-таки больше футбол люблю. Вот на той неделе…
— Я поехал, — быстро сказал Турецкий. — Море срочных дел, извините. И спасибо за помощь.
— Да какая там помощь? — махнул рукой Челебад-зе. — Вот когда из вас литр крови вытечет — тогда обращайтесь!
Когда Турецкий уже шел по коридору, его нагнал мощный генеральский крик:
— А этот академик, который на Белова баллон катит, просто завистливый старый пердун, так и знайте! — Видимо, Челебадзе показалось, что Турецкий на расстоянии метров тридцати может его не услышать, потому что рев повторился: — Старый пердун!
Ладно, думал Турецкий, черт с ним, над чем бы Белов ни колдовал во второй части своей жизни, но в первой он сделал кровезаменитель, и это ему зачтется.
Выходя из госпиталя Бурденко, Турецкий позвонил Смагину:
— Вот что, Олег. Узнай мне все про гипотезу Уот-сона — Крика.
— А кто это такие? — удивился Смагин.
— В школе хорошо учился? Вот и узнай. И изложи в доступной форме.
— Александр Борисович…
— Ну что еще?
— А я думал, вы хотите отказаться от дела. — В голосе молодого следователя сквозили нотки неуверенной радости.
Турецкий подивился его проницательности, но вслух пробурчал:
— Работай, спринтер!
— Я же стайер, — напомнил Смагин.
— А мне надо, чтоб как спринтер.
Когда Турецкий уже подъезжал к дому, позвонил Грязнов-старший:
— Саня, у тебя как, все нормально?
— Да какое там нормально, — проскрипел Турецкий. — Ни хрена не нормально!
— Что случилось?!
— Да ум за разум заходит у меня с этими биологами-лириками.
— Уф, — выдохнул Грязнов. — Я насчет безопасности… Ничего нехорошего больше не происходило?
— Славка, мне больше не до этих глупостей. Давай завтра поговорим, ладно? Устал как собака…
Турецкий вошел в подъезд и с неудовольствием отметил, что лампочка не горит уже и на первом этаже. Консьержка между тем преспокойно смотрела телевизор в своем закутке. Он постучал ей в стекло и показал на темный тамбур. Консьержка открыла окошко и радушно сказала:
— Добрый вечер, Александр Борисович. — Была она дебелая сорокапятилетняя тетка, не кустодиевская купчиха, а очень такая советская. Правда, тоже за чаем. Турецкий заметил блюдце и баранки с пряниками. Захотелось есть, между прочим, он пожалел, что связался. Но сказать что-то все-таки надо было.
— Кому как. Вы знаете, что у нас полподъезда пенсионеров? Эта темень для них не подходит. Упадет пожилой человек, сломает шейку бедру и больше не поднимется. И будет на вашей совести человеческая жизнь.
У консьержки в горле застряла баранка, она закашлялась, да так, что Турецкий испугался: как бы на его совести еще что-нибудь не оказалось. Он засунул руку в окошко, стукнул слегка тетку по спине и пошел своей дорогой.
Едва Александр Борисович открыл дверь своей квартиры и почувствовал запах жареной курицы, он вспомнил, что забыл купить хлеб. Армянский лаваш.
Он прислушался: Ирина с кем-то разговаривала. С Нинкой?
Из комнаты доносился ее мелодичный голос:
— …Известны несколько градаций страха: испуг — это первая реакция на угрозу, тревога — это чувство неопределенности при ожидании неблагоприятного развития событий, потом еще боязнь — слово так себе, разговорное, я бы его заменила на трепет, но это уже почти с сексуальным оттенком. — Ирина хихикнула. — Значит, боязнь. Это реагирование на реально видимую опасность. И наконец, паника, что есть, как ты понимаешь, неконтролируемый животный страх. Последняя градация особенна важна, поскольку у каждого субъекта существует предел психической выносливости, по превышении которого он неспособен на дальнейшее сопротивление эмоции страха, впадая в хаотическое поведение или какое-то оцепенение.
«Психолог ты мой доморощенный, — подумал Турецкий с нежностью. — Хотя почему же доморощенный? Скоро будет дипломированный… Наверно, с однокурсницей болтает…»
Осторожно, чтобы не шуметь, ступая с пяток на носки, он двинулся назад к двери. Тихонько прикрыл ее за собой и быстро пошел вниз по лестнице — за хлебом. В соседнем квартале допоздна торговали курицами гриль, там можно было купить и лаваш…
На втором лестничном пролете в кромешной темноте Турецкий уловил какой-то шорох. Вспомнил о звонке Грязнова и мигом покрылся испариной. Только этого не хватало… непроизвольно сунул руку в карман, но, разумеется, никакого оружия у него с собой не было. Хотя нет, в пиджаке есть авторучка. В случае чего можно воткнуть в глаз. Или в сонную артерию. В каком-то фильме видел, а так самому не приходилось. Самому отчего-то все чаще приходилось орудовать голыми руками… «Вот отчего так, — подумал Турецкий, — мир устроен несправедливо. Вот почему, когда мне необходимо оружие, у меня с собой ничего нет. Хотя в принципе оно у меня есть».
Шорох между тем становился громче. Судя по всему, невидимый противник приближался. Кто шел… нет, крался, именно подкрадывался. Он был невиден в темноте, но уже совсем близко
Турецкий вспомнил, как тот тип с ножом едва не разделался с ним прошлый раз, и похолодел.
«… у каждого субъекта существует предел психической выносливости, по превышении которого…»
Ну нет! Он ринулся вперед и столкнул невидимого противника по лестнице.
— Папа, ты сдурел?! — завизжал знакомый голос.
— Нинка, — выдохнул Турецкий. Заскрежетала чья-то дверь. На площадке появился
сосед с газетой в одной руке и бутербродом в другой.
— Александр Борисович? Вы в порядке?
— Да вот, — сдержанно пробормотал Турецкий. — С лестницы навернулся.
Сосед покачал головой и закрыл за собой дверь. Турецкий помог дочери подняться на ноги.
— А что это у тебя шуршит?
— Да хлеб же! Мама погнала за лавашем, сказала, что ты наверняка забудешь. Только не предупредила, что ты так оголодал, что на людей бросаешься! Да ну тебя вообще!
— Понимаешь… — начал было Турецкий, но Нинка махнула рукой и взлетела на свой этаж. Хорошо, что у молодых память короткая.
— Ма! — закричала Нинка. — Ну ма же! Мечи жратву на стол! Мы хлеба притащили!
— Барышня, что за манеры, — укоризненно пробормотал Турецкий.
Но дочь так на него посмотрела, что Александр Борисович решил сегодня ни в каких дискуссиях с прекрасным полом не участвовать, а отправился к компьютеру. Там его уже ждало письмо от Смагина.
«Гипотеза Уотсона — Крика — предложенная в 1953 году Уотсоном и Ф. Криком структурная модель ДНК (так называемая двойная спираль), которая объясняла, каким образом генетическая информация может быть записана в молекулах ДНК, и в то же время позволила высказать предположения о химических механизмах самовоспроизведения этих молекул. Эта гипотеза стимулировала экспериментальные и теоретические работы, приведшие к бурному развитию молекулярной биологии».
Бурное развитие молекулярной биологии, вот так, значит, господа присяжные заседатели. И осуществлял его, в числе прочих, Антон Феликсович Белов.
Итак. Что он прояснил и смог понять?
Турецкий взял лист бумаги и стал писать печатными буквами.
1. Паперфторан — это крове— и плазмозаменитель с газотранспортной функцией (это еще что?), «работающий» в организме в течение двух суток. Используется для уменьшения затрат донорской крови и эритроци-тарной массы. Используется также при инфекционных заболеваниях, СПИДе, в психиатрии (купирование белой горячки и острых психозов, надо, кстати, иметь в виду), в онкологии и токсикологии.
2. Биокомпьютер. Быстродействующее вычислительное устройство на базе ДНК. Конкурировать с обычными компьютерами из-за ряда ограничений не в состоянии.
Каков вывод, спросил себя Турецкий. На этом первом препарате Белов заработал кучу денег. Создал собственную лабораторию. Что дальше? На пункте номер два сломал себе шею. Точнее, застрелился. Или его застрелили. Это уж — что скажет повторная экспертиза после эксгумации, которую теперь надо будет провести.
Ночью он спал скверно. Снилась какая-то галиматья, он просыпался и уже не помнил, что видел во сне, но осадок оставался и накапливался, потому что так было несколько раз.
Наконец он проснулся окончательно и сразу же схватился за телефон — позвонил Смагину.