Турецкий заскучал. Какое-то время он был поглощен молчаливой яростью этой борьбы. Но… Все-таки бег на длинные дистанции приятно смотреть по телевизору. Когда состязания перемежают показом хорошеньких прыгуний и невероятных толкательниц ядра.
Появились облака. Смагин бежал то последним, то предпоследним в головной группе и чувствовал себя терпимо. Правда, временами появлялось чувство, будто ноги преодолевают среду более густую, чем воздух.
Он старался бежать по возможности шире и плавнее. Сердце и легкие работали, стадион немного покачивался в такт равномерному ритму бега, пульс был правильный, небыстрый и полный, но его толчки все больше отдавались в голове.
Когда облака снова рассеялись, отстал Долговязый. Смагин сосредоточил внимание на Еременко. Еременко, великолепный стайер, последние два километра шел впереди. Он и сейчас держался впереди, однако по тем трудно уловимым, но очевидным признакам, которые мог заметить профессионал, было ясно, что лидерство его — ненадолго. Каждый шаг стоил ему все большего напряжения. Вдруг он словно стал отодвигаться назад, и Смагин с удивлением потерял его из виду — Еременко был за спиной. Как прошли следующие два с половиной километра, Смагин почти не запомнил, он бежал совершенно автоматически и слышал только ритмичный топот, удары подошв о землю и судорожное дыхание.
Обычно легконогий Роговский делал судорожные вдохи, широко раскрывая рот. Роговский оглянулся на преследователя, и Смагин успел заметить выражение ужаса на его лице.
С правой ноги вдруг слетела кроссовка. Чем слабее становились мышцы, тем больше требовалось психических усилий. Хотелось кричать от боли и от невыносимого удушья. Ему хотелось закрыть глаза и чтобы весь этот кошмар раз и навсегда кончился… Вдруг что-то закрутилось вокруг головы, стадион зашумел так, будто был полон, и помутневшими глазами Олег увидел финишную черту. Подняв руки, он рванулся к ней, и, когда она осталась за спиной, ноги продолжали нести его вперед. И только когда его стали хватать за руки и ослеплять блицами фотокамер, он упал на колени и понял, что победил.
А Турецкий… Турецкий сорвал голос во время финишной прямой, то есть за какие-то секунды. И был в кои-то веки счастлив!
Он подобрался к чемпиону поближе, поймал наконец его глаза, подождал, пока взгляд того сфокусируется, и показал большой палец.
Еще через час, когда пришедший в себя Смагин давно уже принял душ и переоделся, после церемонии награждения, после многочисленных рукопожатий и объятий, после разговора с тренерами сборной… после всех тех приятных вещей, которые неизбежно сопутствуют чемпиону, Турецкий наконец вырвал его из лап совсем уже непонятных, околоспортивных личностей, отобрал сумку и затолкал в свою машину.
— Куда мы, Александр Борисович? — спросил Олег.
— В какую-нибудь пивную. Тебе надо жидкость в организме восстановить. На таком-то пекле… — Турецкий покачал головой и добавил будничным голосом: — Завтра возьмем гада, будь спок…
И Смагин просиял больше чем на пьедестале.
— Однако, — улыбнулся Турецкий, разглядывая молодого коллегу, — десять километров бок о бок с лучшими мастерами! Такой урок терпения может оказаться крайне полезным в будущем…
В пивной Турецкий вспомнил, как Шляпников рассказывал в компании с Реддвеем о своем коллекционировании и продаже антиквариата, и позвонил Гряз-нову. Вячеслав Иванович сразу ответил:
— В МУРе есть Девятый отдел, он как раз по такого рода вопросам работает. Позвони ребятам, там все свои, подскажут.
Подсказали. Турецкий отвез Смагина домой, наказал отсыпаться, а сам поехал на старый Арбат. Там, в крошечном закутке, он разыскал легендарного анти-кварщика Дудника. Дудник оказался маленьким подвижным толстяком лет шестидесяти. Жевал жвачку и через фразу говорил: «Понимаете?», хотя вовсе в реакции собеседника не нуждался.
— Понимаете, я антикварщик. Я оценщик и дилер. А не коллекционер. Понимаете? Мой бизнес состоит из трех моментов: знания, честности и общения. Понимаете?
— Понимаю.
Дудник посмотрел на Турецкого с сомнением.
— Это моя репутация, понимаете?
— Конечно.
— А вы хотите, чтобы я вам дал информацию на кого-то из своих коллег? Что же тогда останется от моей репутации?
— Не коллег, — поправил Турецкий. — Не коллег, а клиентов. Понимаете?
— Еще хуже! Я всего лишь антикварщик. Антиквар-щик начинает с тысячи рублей и одной табуретки — книги, вазы, картины, — а через двадцать лет у него — тысяча табуреток — книг, ваз, картин, — и все та же тысяча рублей.
— Не прибедняйтесь, — засмеялся Турецкий.
— Вы все-таки не понимаете, — вздохнул Дудник. — Я торгую престижем… Если что-то завтра случится в мире или в стране, первое, что будут продавать, и последнее, что будут покупать — это мой товар. А вы хотите лишить меня репутации. — И без малейшего перехода он сказал: — Ну так кто вас интересует? Турецкий показал фотографию Шляпникова.
— Да, это фигура. Понимаете? Его золоченая рухлядь не интересует.
Турецкий кивнул.
— У него интересные коллекции. Примечательные. Да и сам он — человек довольно разносторонний. И богатый, говорят.
— Вы с ним общались?
— Приходилось… Он любит искусство… — Дудник поймал вопросительный взгляд Турецкого. — Почему мне так кажется? Потому что в своей любви он заходит так далеко, что, видя значительное произведение в руках того, кто по-настоящему не в силах по достоинству его оценить, он ничем не станет брезговать, чтобы заполучить эту вещь в свою коллекцию. Понимаете?
Какая убедительная черта характера, подумал Турецкий.
— Можете привести пример?
— Могу. Но не стану.
Тогда Турецкий негромко сказал:
— И он сам когда-то был антикварщиком и у вас за прилавком стоял, верно?
— Может быть, — забормотал старик, — столько воды утекло…
— Ну вот что, отец, — скомандовал Турецкий. — Отойдите в сторону! И откройте дверь, которая позади вас.
— Это просто рама, — возразил Дудник. — Рухлядь золоченная. Нет тут никакой двери…
— Делайте, что велено. — Турецкий направил на него пистолет.
— Сзади, Сан Борисыч! — выкрикнул знакомый голос.
Турецкий резко обернулся, одновременно стреляя, но еще до этого щелкнул сухой выстрел. В антикварной лавке на пол упали два человека…
— Ма, ты видела нового продавца в «Курах-гриль»? — ворвалась на кухню Нинка. — Ма, там такой чел! Он — вылитый папа!
— Не сочиняй.
— Да говорю же, просто клон какой-то! Ирина ткнула пальцем в газету:
— А ты знаешь, дочь, что пагубное пристрастие к наркотикам и алкоголю частично определяется генами?
— Я же серьезно!
— И я серьезно, — сказала Ирина и зачитала: — Результаты исследования ученых из Оксфордского университета показали, что на особенности личности и наклонности, которые ведут к нездоровому образу жизни, сильно влияют генетические факторы. Взаимосвязь выявлена между одним из вариантов другого гена — рецептора допамина и экстравертным типом личности. Люди, в организме которых присутствует этот ген, также склонны к курению и употреблению наркотиков. Типы рецептора допамина влияют на реакцию мозга на допамин — сигнальную молекулу, которая тесно связана с поведением, характеризующимся стремлением к новизне и удовольствиям… Не в бровь, а в глаз, а? — иронично подвела черту Ирина. — Новизна и удовольствия — конек нашего папочки.
— Ты думаешь?
— Нинка, ты экстравертный тип личности? — спросила мать.
— Это как? — заинтересовалось чадо.
— Всегда открытая, жизнерадостная, душа любой компании?
Чадо подумало и сказало:
— Не любой.
— Значит, гены, — сокрушенно констатировала Ирина. — Вот так-то, все равно во всем и всегда изначально виноваты родители… Или родители родителей.
— Да я серьезно говорю! Там папин двойник работает!
Ирина потянулась.
— Посмотреть, что ли, на этого клона? — пробормотала она.
— Я с тобой, — вызвалась Нинка. — Может, купим курочку?
— Давай уж две, — резюмировала хранительница очага.
Курочку они не купили, ни одну, ни две, потому что при виде продавца остолбенели и обо всем забыли. Ирине стало неловко, и она толкала Нинку, чтобы та отошла подальше и не так пялилась.
Сходство было потрясающим. Совпадали рост, телосложение, цвет волос и даже отчасти — черты лица, если только смотреть в профиль. Анфас разница была видна отчетливо, но все же это было удивительно.
— Я слышала, что у каждого человека есть двойник, — сказала Ирина. — Где-то… Слушай, Нин, а ведь он помоложе нашего папки будет!
— Пошли домой, — скомандовала Нинка.
В антикварной лавке на пол упали два человека. Один, неподвижный, с дыркой во лбу, был Шляпников, второй — Смагин, зажимающий руками живот. Хозяин, Дудник, пригнулся за стойку.
— В машину! — закричал ему Турецкий. — Помогай!
Через несколько минут Смагин лежал на заднем сиденье «Волги». И он сам, и сиденье были залиты кровью. Турецкий одной рукой крутил руль и мчался, виляя в потоке машин и отчаянно сигналя. Второй рукой, перегнувшись назад, он прижимал к животу Сма-гина сорванную с себя рубашку. Она была изначально красного цвета, поэтому Турецкий не понимал, идет еще кровь или нет. Турецкий уже вызвал «скорую», и она предположительно ехала к ним навстречу.
— Что ж ты, дурак, за мной поперся?! — ругался Турецкий. — Вот дурак-то?! Ну ду-дурак же… — Других слов в голову почему-то не приходило.
— А я… такси… и следом… сразу все понял… — Кровь пузырилась у Смагина на улыбающихся губах. — Красная, — сказал он. — Страшно… Умираю, да?
— Не говори ерунды.
— Я это чувствую.
— Ты уже умирал?! Смагин застонал. Турецкий закричал на него:
— Я спрашиваю, ты уже умирал? Твою мать! Дурак несчастный! Ну зачем?! Умирал?! Говори!!!
— Нет еще… ни разу… Только больно очень… Турецкий сказал поспокойней:
— Раны в колено или в живот — это самые болезненные раны, понял? Но никто еще от них сразу не окочурился. Ты будешь жить. Понял? Ты же бегун, черт побери, ты должен продержаться!