Я подошел к терминалу, подключенному к «Логосу».
— Нам больше не нужны актеры и журналисты. Нам нужен другой Иуда. Ученый. Теолог. Историк. Безупречный специалист, чье имя в академических кругах — синоним дотошности и честности. Человек, который искренне ищет истину, но обладает достаточным тщеславием, чтобы поверить, будто он — единственный, кто способен ее найти.
Пальцы Луки уже летали над клавиатурой, вводя параметры поиска в «Лogoс».
— А пока он ищет, — продолжил я, — мы подготовим для него наживку.
Я закрыл глаза, и передо мной снова возникла пыльная дорога в Дамаск. Не та, которую я позже вспоминал для Луки, а та, что была на самом деле. Наша первая, настоящая встреча с Савлом. Мы говорили долго. Не только о том, зачем он гонит меня. Мы говорили о законе, о порядке, о сомнениях. Он был блестящим полемистом, и в его уме уже тогда боролись фарисей, требующий правил, и мистик, жаждущий откровения.
Я помнил его слова. Его точные, отточенные фразы. И я помнил свои ответы.
— «Логос», — сказал я, открывая глаза. — Открой новый текстовый документ. Язык — арамейский, диалект первого века. Стилометрический анализ — подстроить под ранние, неканонические письма Павла.
Следующие несколько часов я диктовал. Я не лгал. Я просто восстанавливал то, что было вычеркнуто из истории, из самого Павла. Я воссоздавал фрагмент нашего диалога. Фрагмент, где Павел спрашивает: «Но как отличить волю Твою от воли кесаря, если обе требуют порядка?» А я отвечаю: «Кесарь строит дороги из камня. Я же прошу проложить путь в сердце. И этот путь не всегда прямой».
Я вложил в текст сомнение. Не мое. Его собственное. То, которое он так яростно искоренял в себе всю свою бессмертную жизнь. Я создал «Фрагмент из Дамаска». Недостающее звено. Вирус, написанный его же словами.
— Готово, — сказал я, и Лука сохранил документ. — Идеальная подделка, которая является стопроцентной правдой. Теперь — наш ученый.
«Логос» выдал результат. Один кандидат, совпадение 97%.
Имя: Доктор Астрид Ланг, университет Гейдельберга.
Специализация: История раннего христианства, апокрифические тексты. Известна монографией «Павел и гностики: диалог или война?». Пользуется непререкаемым авторитетом. Работает одна. Не доверяет ассистентам. В данный момент исследует архивы монастыря Святой Екатерины на Синае.
— Гейдельберг... — я усмехнулся. — Павел там уже наследил через свой анонимный трактат. Она наверняка его читала. Она готова. Она ищет.
План сложился. Простой и дьявольски изящный.
— Лука, организуй «случайную» находку, — приказал я. — Один из наших людей, работающих под прикрытием в реставрационной мастерской Синайского монастыря, должен «обнаружить» этот фрагмент, зашитым в переплет коптского Псалтыря. Пусть он, как честный работник, сообщит о находке руководству. А дальше... дальше сработает академическая почта. Новость о сенсационном «Фрагменте из Дамаска» дойдет до доктора Ланг через три дня. И она не сможет устоять.
Лука молча кивнул, отдавая распоряжения.
Я смотрел на схему на экране. На ней больше не было пожаров, которые нужно тушить. На ней была карта нервной системы. И я только что приготовил иглу с анестетиком, чтобы ввести ее в главный нервный узел.
Дамиан строит сейсмоустойчивую башню. Но я не буду ее трясти. Я просто докажу его рабочим, что в чертежах их главного архитектора есть сноска, написанная мелким шрифтом: «Возможны сомнения. Строить на свой страх и риск».
Идеальный порядок не выносит двусмысленности. Он просто рассыпается изнутри. Я снова становился тенью. Но на этот раз — тенью в их собственном, еще не построенном, храме.
Кофе в этот раз был особенно хорош. Я сидел в кресле нашего бруклинского убежища, а на огромной стене напротив меня шло прямое включение из студии Deutsche Welle. Через неделю после «находки века» доктор Астрид Ланг давала свое первое большое интервью. Она выглядела безупречно: строгий костюм, собранные волосы, и глаза, горевшие холодным огнем интеллектуального азарта.
— …и вот что поразительно, — говорила она, заглядывая в свои заметки. — Мы привыкли видеть в апостоле Павле монолит, фигуру, высеченную из гранита догмы. Но «Фрагмент из Дамаска», подлинность которого сейчас подтверждается лучшими палеографами, открывает нам совершенно иного человека. Позвольте, я прочту.
Она надела очки, и в студии повисла тишина.
— И спросил я Его: «Как отличить волю Твою от воли кесаря, если обе требуют порядка?» И Он ответил: «Кесарь строит дороги из камня. Я же прошу проложить путь в сердце. И этот путь не всегда прямой».
Астрид подняла глаза от бумаги.
— "Этот путь не всегда прямой". Подумайте об этом. А теперь давайте сопоставим это со словами, которые мы слышим сегодня от тех, кто называет себя истинными последователями Павла. Например, из недавней проповеди отца Михаила Воронова в Москве.
На экране появился видеоряд: Воронов у алтаря, яростно вещающий: «Сомнение — это яд! Любой шаг в сторону от прямого пути, указанного апостолом — это шаг в пропасть! Порядок — абсолютен! Истина — одна!»
Картинка снова сменилась на спокойное лицо Астрид.
— Мы видим фундаментальное противоречие, — продолжила она ровным, академическим тоном. — С одной стороны — ранний Павел, сомневающийся, ищущий, признающий, что путь сердца не всегда прямой. С другой — современная доктрина, требующая абсолютного, почти военного порядка. Фрагмент заставляет нас задать вопрос: не является ли та версия учения, которую нам предлагают сегодня, лишь одной, возможно, самой упрощенной, трактовкой мыслей апостола? Не отбросили ли его последователи сложную диалектику ради удобной прямолинейности?
— Браво, доктор Ланг, — прошептал я, отпивая кофе. — Просто браво.
— Она не атакует. Она задает вопросы, — констатировал Лука, глядя на свой планшет, где пульсировала схема сети Павла. — И это работает. «Логос» фиксирует хаос в их внутренних коммуникациях.
Он вывел на главный экран ленту из их закрытых форумов.
«Что это значит? Фрагмент — подделка, чтобы очернить апостола?»«Но почерк идентичен! И доктор Ланг — не журналистка, ей можно верить!»«Отец Михаил говорил, что истина одна. Почему же апостол сомневался?»«Может, это испытание нашей веры?»
— Они растеряны, — сказал Лука. — Их монолитная картина мира треснула. Дамиан и Воронов вынуждены реагировать. Они уже готовят официальное заявление, что фрагмент — хитрая подделка «врагов истинной веры».
— И это именно то, что мне нужно, — я откинулся в кресле. — Теперь они будут тратить время и силы не на строительство, а на споры о подлинности собственного фундамента. Они будут доказывать, что их пророк не сомневался. А чем яростнее они будут это доказывать, тем больше людей спросит: а почему они так боятся одного маленького вопроса?
Я победил в этой схватке, не сделав ни единого выстрела. Я не стал землетрясением, которое рушит стены. Я стал термитом, который незаметно подтачивает несущие балки. Я заразил их абсолютную уверенность моим любимым состоянием — серой зоной.
Но я знал, что это лишь передышка. Павел и Дамиан были не из тех, кто долго обороняется. Их ответный ход будет. И он будет асимметричным. Они поняли, что я играю вдолгую, на поле идей. А значит, они попытаются перенести войну туда, где у меня меньше всего контроля.
В реальный мир. В сердца людей.
Глава 24
Я знал, что они ответят. Затишье на фронте Павла было лишь сбором сил перед новым ударом. И я знал, что этот удар будет нацелен не на меня, не на мои структуры, а на тех, кого я пытаюсь защитить. Их логика была безупречна: если я так дорожу садом, значит, нужно поджечь самые ценные цветы.
Эта мысль перенесла меня на пятьсот лет назад, во Флоренцию. Город, который был квинтэссенцией моего тихого проекта. Я не строил его сам, нет. Я лишь изредка, на протяжении столетий, подталкивал нужных меценатов, «внушал» идеи нужным мыслителям, создавал условия, чтобы человеческий гений расцвел во всей своей красе. И он расцвел. Боттичелли, Микеланджело, да Винчи, Фичино… Это был не рай на земле, но это было лучшее доказательство того, что люди, оставленные в покое, способны творить красоту, а не только грех.
И в этом саду завелся свой пророк. Его звали Джироламо Савонарола.
В тот раз я решил не вмешиваться. Это был мой эксперимент. Я хотел посмотреть, что произойдет, если позволить огню веры разгореться и потухнуть самостоятельно. И я, в обличье подмастерья в мастерской у Гирландайо, стал молчаливым зрителем.
Я видел все. Я видел, как этот костлявый доминиканец с горящими глазами и голосом, который, казалось, скреб по душе, подчинил себе самый просвещенный город Европы. Он не говорил о любви. Он говорил о каре. Он не предлагал надежду. Он торговал страхом. Его проповеди в Дуомо были похожи не на службу, а на сеанс массовой экзекуции духа. И флорентийцы, пресыщенные красотой и уставшие от тонких политических игр, пали перед этой грубой, простой силой. Я наблюдал, как женщины сбрасывали в монастырские ящики свои драгоценности, как купцы каялись в богатстве, как художники, еще вчера писавшие языческих богинь, плакали и проклинали свое искусство. Кульминацией стал «Костер тщеславия» на площади Синьории. Я стоял в толпе, чувствуя жар пламени на своем лице. Я смотрел, как в огонь летят картины Боттичелли, тома Овидия и Боккаччо, лютни, зеркала, карнавальные маски. Это не была моя тихая, точечная работа по «засолению душ». Это был акт чистого, незамутненного вандализма веры. Фанатизм, пожирающий красоту. И я ничего не делал. Я просто смотрел.
Мой вечный оппонент, к слову, тоже не вмешивался. Я чувствовал его присутствие — он сидел где-то в ложе Палаццо Веккьо, в обличье кардинала, и с наслаждением наблюдал за представлением. Ему нравился этот хаос. Этот огонь был идеальным выражением его философии: пусть горит все, ведь из пепла всегда вырастет что-то новое и уродливое.
Эксперимент закончился предсказуемо. Флоренция, уставшая от диктатуры добродетели, отвернулась от своего пророка. Папа Александр VI, сам далеко не святой, отлучил его от церкви. И толпа, еще вчера носившая Савонаролу на руках, потащила его на ту же самую площадь. Я стоял на том же месте и смотрел, как зажигают второй костер. На этот раз на нем был сам Джироламо. И толпа выла от восторга с той же силой, с какой раньше выла от покаяния.