Брэмстон бережно сложил лютню на разложенное походное одеяло Аштирры и развёл руки.
– Ну, командуй, госпожа целительница.
– Да просто спину покажи, и всё, – со смехом отмахнулась жрица.
Повернувшись к ней спиной, менестрель стянул чистую сменную рубаху и повёл плечами. Аштирра не могла не отметить, что он успел смыть пот, прежде чем наведался к ней. Когда она коснулась свежих шрамов, пересекавших белёсую сетку старых, Брэмстон вздрогнул.
– Всё ещё больно? – спохватилась жрица.
Он качнул головой, не оборачиваясь. Аштирра повела ладонями по его спине – нежно, едва касаясь, вглядываясь внутренним взором целителя. Ткани срослись хорошо, без надрывов. Тело вспомнило свою целостность и восстанавливалось быстро. Скоро уже можно будет двигаться как раньше, не боясь, что хрупкие новые волокна мышц надорвутся. Но тепло его кожи отвлекало, смущало, и в какой-то миг жрица поняла, что снова и снова касается его шрамов уже без какой-либо на то необходимости. Что почти физически чувствует его дыхание и токи его крови, но смотрит на него уже не как целитель. Брэмстон стоял, опустив руки, не двигаясь, но она видела, как чуть подрагивает кончик его хвоста. Подчинившись неясному порыву, Аштирра улыбнулась, повела ладонями выше, к его плечам и шее под небрежно собранными волосами. А потом обняла, скрестив руки у него на груди, прижавшись щекой к спине. Хвост подёргивался от волнения, но чувство было скорее приятным, чем тревожным.
Брэмстон взял её за руку, коснулся губами запястья, ладони и каждого пальца. Аштирра закусила губу – несмотря на усталость, сердце забилось сильнее, и она вполне отдавала себе отчёт в том, что с ней происходило. Пусть не здесь, не сейчас, но…
– Не так уж долго осталось до твоего посвящения, – шепнул менестрель, и от этого потаённого обещания, сокрытого в его интонациях, огонёк внутри, приглушённо мерцавший, вспыхнул ярче, разливаясь по телу теплом.
– И что тогда?
Брэмстон повернулся, нежно коснулся кончиком когтя её разомкнутых губ.
– Всё что захочешь.
Его поцелуй был до обидного кратким и лёгким. Уже в следующий миг менестрель грациозно отстранился, натянул рубаху и подхватил лютню. Струны запели под его пальцами, рождая чарующий мотив, в котором угадывались отголоски самой первой его песни о легендарной царице.
Глава двадцать пятаяТо, что желает быть найденным
Иногда ему снились сны.
Могучая полноводная Апет в изумрудных ожерельях храмовых рощ, с её бурными порогами на юге и прохладными заводями Дельты, где пели заросли бумажного тростника. Ослепительные блики лучей Ладьи Амна на вершинах обелисков, сияющих путеводными звёздами. Шёпот песков Каэмит, чарующая песнь духов пустыни в ту эпоху, когда свита Сатеха ещё не смела вступать во владения наследников Ваэссира. Яркие рельефы храмов и письмена мудрецов, воздушные галереи и изысканные сады императорского дворца.
Успокаивающая тяжесть меча в руке, надёжность доспеха с защищающими крыльями Богини. Колесница, обгоняющая ветра. Верные товарищи рядом и упоение битвой.
И она… Его сознание сохранило каждую чёрточку, каждую интонацию так, словно всё было только вчера, и это мучило сладостной невыносимостью.
На земном плане бытия, как он знал от своих Хранителей, минул уже не один век, но для него самого – не больше нескольких лет плена. В этом застывшем миге безвременья, небытии, забвении, в которых он в основном пребывал, было своего рода милосердие…
Ни один смертный разум не выдержит такой жизни, а он всё же оставался смертным. Или, возможно, уже нет? Ведь милосердная смерть так и не наступила. Возможно, это была некая иная форма существования – оказаться запертым между планами бытия. Не быть уже ни рэмеи, ни потомком Богов, ни демоном – духом, расколотым надвое, всё ещё скованным с неумирающим телом. А может, и тела уже не осталось – лишь иллюзия, как многое здесь. Иллюзия, запечатавшая его в подобии жизни, не позволяющем отправиться к Водам Перерождения…
Сколько было тех, кто отчаянно молил его о бессмертии? Едва ли вот так они представляли себе бессмертие. А ведь именно так в итоге исполнилось когда-то его собственное желание выжить, сделка, на которую он пошёл в час отчаянной нужды, чтобы выиграть время и победить…
«В моей власти спасти тебя в эту ночь, наследник. Твой народ ждёт тебя. Ты поведёшь его к победе.
Прими мой дар, Алазаарос Эмхет… но обещай, что в час, когда я призову тебя, ты пойдёшь со мной. Даруй мне свою волю так, как я сейчас дарую тебе жизнь… ведь для всего остального мира ты уже мёртв…»
Так и случилось, и даже Боги оставались безмолвны, ведь выбор свершился свободно. Справедливы, честны ли были условия сделки, когда он даже не ведал, с кем заключал её? Об этом Алазаарос не думал в тот миг – миг своей гибели, когда желал лишь спасти свою землю и свой народ.
Но даже получив бесценный шанс, он проиграл…
И обрёл бессмертие, которого не пожелал бы никто. Что ж, с некоторыми из Хранителей он бы с радостью поменялся местами, отправил бы сюда без толики сожаления.
Увы, как ни велика его Сила, это было невозможно. К тому же, насколько Алазаарос успел узнать их помыслы, – в отличие от него самого, они не отказались бы от милостей хайтовой швали. Без сладких посулов или жестоких пыток, сами ползали бы у её ног и вымаливали благосклонность.
Отвращение давно заменило ему жалость, с тех пор как он познал скверну чужих потаённых стремлений, хотел того сам или нет. Такова была связь между Хранителем и Сердцем, на которую уповала хайту, затеяв свой ритуал. Тогда осознание собственной участи вселяло в него ужас, парализующий волю, – ужас, какой не вызвало ни одно из её хитроумных истязаний.
Что ж, ко всему можно привыкнуть и выстоять. Пока ещё – выстоять…
«– Я лишь хотела напомнить тебе, кто ты и кем должен стать.
– Я всегда помню, кто я.
– И всё же раз за разом ты выбираешь судьбу не Владыки… а вещи…»
Хайтова шваль оказалась права: подобно рабу-каи из сказок кочевников, он не в силах был игнорировать волю хозяина артефакта. Но, подобно тем же духам-каи, Алазаарос научился исполнять желания так, что лучше бы они не исполнялись вовсе. Иного и не заслуживали те, для кого он даже не был чем-то живым – просто вещью, ступенью к власти, богатству или разрушительным страстям. Жадно они вцеплялись в Сердце, истекая слюной вожделения, полагая, что заполучили чудо, а не проклятие. Но Сердце никому не даровало того, чем повелевавший не обладал изначально…
Были и иные Хранители, с желаниями простыми и понятными. С теми Алазаарос соглашался на своего рода равнозначное сотрудничество, использовал их так же, как они использовали его. Смотрел их глазами, внимал их слухом. По крупицам собирал знания о мире и череде сменившихся эпох, о своём несчастном народе и исстрадавшейся земле.
Лишь однажды ему действительно повезло. Он бережно хранил имя того Хранителя и чтил память о нём и его царице.
…Но и тогда чужая алчба разрушила то, что они так тщательно создавали вместе.
Хайтова шваль была в ярости. Он чувствовал это в самом пространстве, бывшем её продолжением. Его сознание давно уже привыкло не опираться на привычные крепкие формы мира смертных – слишком уж часто он сходил здесь с ума поначалу. Демонический план бытия был изменчив, как и его обитатели. Видеть не глазами. Чувствовать не кожей. Осознавать не одним лишь разумом. Только тогда здесь можно выжить и сохранить себя.
Ярость была в каждом из оттенков алого, закружившихся в погибельном смерче. В каждом крике незадачливого мелкого беса из её свиты. В далёком рёве чудовищ, охранявших границы её владений, – тех, кому прежде он не раз бросал вызов, пытаясь найти дорогу отсюда.
И даже когда пространство вокруг него вновь обрело знакомую форму – дворец, в точности повторявший чертоги Императоров Эмхет эпохи его отца, – стены содрогались, и камень шёл трещинами.
Сделав вдох очередной иллюзии жизни, Алазаарос окончательно пришёл в себя, окинул взглядом отведённые ему покои.
И усмехнулся.
Что-то пошло не так, очень не так. Верные слуги – её глаза и уши, её руки в пространстве, до которого она не могла дотянуться сама, – подвели свою госпожу. Подвели так сильно, что она не сумела скрыть гнев и разочарование. Алазаарос помнил – так уже случалось, дважды.
Первый раз – очень давно, когда Сердце выкрали у неё и то оказалось утерянным на другом плане бытия.
Второй раз – когда предательское убийство ничего не изменило и артефакт снова исчез.
Теперь, в третий раз, это могло означать только одно.
Не решаясь поверить себе самому, Алазаарос коснулся старой нити – связи, бережно сокрытой в самой глубине сути. И в тот миг он готов был возблагодарить Богов, которых проклинал в минуты слабости. Надежда – хрупкое чувство, слишком хрупкое и подчас непозволительное. Граница между ней и беспросветным отчаянием смирения очень тонкая. Но именно надежду подарили ему Адраст и Кадмейра, ставшие не просто его единомышленниками – друзьями.
Поднявшись с ложа, он привычно окинул себя взглядом. Ничего не изменилось – ни единого нового шрама, ни следа прожитых лет. Тело замерло в состоянии «за день до второй смерти», здоровое и сильное. Разве что, если приложить ладонь к груди, нет стука сердца. Что-то иное гнало кровь по его жилам – золотую кровь Божественного Ваэссира… Смешно. И он едва не рассмеялся, что попахивало безумием.
Да, сегодня повод для радости определённо был, пусть за это и придётся платить. Фантазии демонов неисчерпаемы, а пресыщенность заставляет искать новые и новые варианты.
За окном простирались сады его снов, а стены перестали содрогаться. Хайтова шваль, похоже, взяла себя в руки перед их новой встречей – удивительно для такого создания. Впрочем, её уделом была не ярость битв, а совсем иные страсти, о чём