Вдалеке она слышала мелодичный, завораживающий напев хорошо ей знакомой молитвы-воззвания и шелестящий перезвон систра[22]. Подхваченные эхом, звуки дробились и множились, и вот уже казалось, словно в галерее звучал целый хор голосов и угадывалась ритуальная музыка. Будто служители Аусетаар ушедших поколений явились, чтобы приветствовать её и засвидетельствовать церемонию.
Сколько раз Аштирра приходила сюда за всю свою жизнь, и лишь сегодня – в новом качестве. Любовь переполняла её, всеобъемлющее стремление, отражённое в ответной любви Богини, приветствующей её в сакральном лоне Обители.
Аусетаар, Владычица Таинств, Госпожа Очищающей Боли, ждала её, возвышаясь над алтарём. В руках Она традиционно держала Жезл Знания и свиток, но Её лицо было скрыто под плотным покрывалом, не позволявшим прозреть всю скрытую за ним глубину тайны. Лик Богини, знакомый по рельефам, мог лишь угадываться под этой пеленой, а потому сознание рисовало другие образы. Аусетаар могла предстать щедрой дарительницей Знания и волшебства, но нельзя было забывать и о другом Её титуле. Госпожа Очищающей Боли, та, что преодолевала пределы, становясь воплощением мудрости, та, что потеряла всё и обрела в ином качестве, в новой ипостаси. Не было в душе смертных тайн пред сияющими очами Владычицы Серебряной Ладьи, тем более – в душе одной из верных Её жриц.
Верховный Жрец, облачённый в белую драпированную тунику, вышел ей навстречу. Традиционная пектораль[23] и широкие браслеты мерцали, отражая сияние светильников, словно отлитые из солнечных лучей. В глазах, синих, как стекло вод Великой Реки, отражались непостижимая мудрость и сила духа, которые не могла затмить ни одна потеря.
И голос, такой родной и вместе с тем сейчас далёкий, возвышенный, возвестил:
– Я – страж врат твоего посвящения. Я омою тебя в лунных водах Серебряной Ладьи и верну миру обновлённой.
Аштирра склонилась в традиционном поклоне. В глазах защипало от переполнявших её чувств. Вместе с Верховным Жрецом она пропела слова воззвания под ритмичный перезвон систра. Богиня открывалась перед ней в ипостаси матери, понимающей и принимающей. Протягивала ей руку, готовая возвести на новый виток бытия. И в эти мгновения Аштирре даже не требовалось повторять слова клятв – её верность была выгравирована на костях, отпечатана в каждой мысли и эмоции, отражена в самом её существе.
Её собственный голос вознёсся к высокому, теряющемуся в золотистом полумраке потолку святилища, переплетаясь с голосом Верховного Жреца. Вместе они воздавали почести Владычице Таинств, воскуривая новые благовония, разливая жидкое золото вина по алтарным чашам.
Аштирра преклонила колени у алтаря своей божественной матери. Ладони Верховного Жреца скользили над ней, едва касаясь, пробуждая, выманивая её внутреннюю Силу, словно ставя всё на места. И то, что прежде пытало и мучило, обретало своё русло, возжигало кровь, наполняло до краёв, выкованное в новой форме. Часть её словно спала прежде и теперь пробудилась, вздохнула, поднимаясь из глубины, расправляясь, раскрываясь. Внутри роились смутные образы, призванные нездешней, полуосознанной памятью прошлых жизней.
Горячие ладони Верховного Жреца надели на неё жреческий амулет, нежно охватили лицо, и сухие тёплые губы коснулись лба в благословении.
– В эту ночь мы рады приветствовать тебя, Аштирра Таэху, жрица Аусетаар, в сиянии и славе твоих Силы и Знания. Пусть они только множатся, отныне и на века.
Аштирра накрыла его ладони своими. Чувств было слишком много, чтобы облечь в слова.
Вместе они некоторое время стояли перед алтарём рука об руку, и святилище пело угасающими отголосками их музыки, а Богиня улыбалась, озаряя их радостью и безусловной любовью.
Потом Раштау обнял девушку за плечи, разворачивая к себе, и вложил что-то в её ладони. Пальцы нащупали знакомый рельефный узор – Аусетаар, распахнувшая крылья, увенчанная убором рогатой луны, восседающая на Лунной Ладье.
Пектораль Верховного Жреца.
– Я хочу передать это тебе, – мягко проговорил старший рэмеи. – Теперь ты воплощаешь Силу нашего храма так, как я больше не могу. Ты должна занять это место по праву.
Не выйдя ещё из ритуального транса, Аштирра распахнула глаза, переводя взгляд с пекторали в их соединённых ладонях на лицо жреца и обратно. А когда нашла слова, собственный голос показался чужим, строгим, но таким искренним:
– У этого храма есть Верховный Жрец, Раштау Таэху, и никто не займёт его место. Разве военачальник, храбро сражавшийся, но покалеченный в одной из своих многочисленных битв, лишается опыта и мудрости? Твоя мудрость поведёт нас и дальше. Я не приму, – с этими словами она зажала амулет между ладонями Раштау.
Он ничего не ответил. Суровое лицо застыло, но в отблесках светильников блеснули слезинки, очертили точёные скулы. Медленно жрец кивнул, и Аштирра снова надела на него пектораль, а потом крепко обняла. Она чувствовала – Аусетаар одобряет это решение. Иначе и быть не могло.
Вместе они вышли из сокровенных недр храма в общий зал, где их уже ждали близкие. Восхищённые взоры были прикованы к Аштирре, и она тепло улыбнулась, чувствуя себя в своём праве, в своей Силе. Спиной она ощущала взгляд Богини, взиравшей на неё из глубин святилища, словно обнимавшей незримыми крыльями. Жрица чувствовала себя самой собой, настолько собой, как никогда прежде, и вместе с тем – кем-то иным, бо́льшим, чем раньше собой являла.
Её поздравляли, что-то говорили, и только Брэмстон молчал, неотрывно глядя на неё, словно видел впервые. Словно не она, а сама Аусетаар вышла из святилища. И под этим взглядом Аштирра в самом деле чувствовала себя почти богиней.
В следующий миг что-то изменилось. Пространство пошатнулось. Кровь застучала в висках, дыхание перехватило, и все звуки слились в единый нарастающий гул. Девушка едва устояла на ногах, и то лишь потому, что всё ещё сжимала надёжную руку отца в своей.
Это был Всплеск, о котором предупреждала Эймер.
Всплеск, не похожий ни на один другой прежде.
Всплеск, расколовший её изнутри…
Смотреть ему в лицо было невыносимо.
Родные черты, знакомые до боли. Чужие прекрасные черты, в которых не было ни тепла, ни милосердия – лишь бесстрастная мудрость непостижимых пределов.
Но хуже всего были его глаза… Говорили, что в присутствии Владык Небесная Ладья восходит, благословляя своим светом каждого, на кого упадёт их взор.
Она смотрела в бездну солнечной бури. Золотое сияние ослепляло, опаляло её сознание, крошило её разум. «Преклонись, преклонись», – кричала каждая мельчайшая частица её тела и самого её бытия. Преклониться, ведь иначе было нельзя… ведь она стояла перед самим Ваэссиром, Хранителем и властителем всего рэмейского народа, и чувствовала, как растворяется в Его воле.
Собственный голос едва подчинялся ей, и всё же она сумела произнести:
– Нет, я не стану оружием, направленным против него.
Император чуть улыбнулся, и в этой улыбке была невероятная печаль.
– Какая удивительная верность… Как бесконечно жаль, что ты и весь твой род верны не мне, единственному истинному Владыке.
Он говорил мягко, но каждое слово сочилось потаённым ядом.
Её инстинкты говорили, что так не должно быть. Что долг каждого из них – приносить радость защитнику, вся жизнь которого – служение и жертва. И как ей хотелось, неосознанно, всем сердцем, смягчить выжигающее сияние, обратить горечь в ликование, стереть его печаль и одиночество.
Как такое могло случиться?.. Как эта Сила оказалась искажена?
Владыка подошёл вплотную, и казалось, что, как для взора самой Богини, для его взора не было тайн внутри неё. Тонкие пальцы коснулись её лица.
– Я знаю, что ты скрываешь, жрица. Не заставляй меня делать то, что причинит мне великую скорбь.
– Ты обратишь свою волю против родной крови?
– Так уже было. Я сделал то, что до́лжно.
Внутри тлел гнев, пробивавшийся сквозь сковавшее её благоговение.
– Ты…
Он не дал договорить – приложил пальцы к её губам.
– Не те слова мне нужны. Займи своё место, стань мне союзницей. Твой род и мой испокон веков шли рука об руку, и не нам нарушать эти заветы… Как он вернулся из мёртвых? В чём его уязвимость?
Она покачала головой, цепляясь за всё то, что составляло её суть. Воля, цель.
Любовь.
Но его воля сминала её саму. Расплавленное золото. Испепеляющие лучи Солнечной Ладьи…
Его слова были не угрозой – ужасающей истиной, которую она в полной мере осознавала.
– Я могу разрушить твой разум до основания, разбить саму твою суть на осколки и разметать твою память вплоть до самых давних твоих жизней…
Зов, вырвавший его из привычного забвения, не принадлежал ни Хранителю, ни проклятой хайту. Далёкая вспышка нетленной звезды, померкшей когда-то.
– Невозможно… – выдохнул он.
Вырванное сердце отозвалось призрачной болью, за века не иссякшей до конца.
Так его погибель, которой не было среди живых и не было среди мёртвых, звала его в последний раз. Так звучало эхо самых жутких его снов, о которых не ведала даже Анату, иначе заставила бы его проживать это снова и снова.
Неужели узнала теперь и потому создала отражение того последнего мига?
Боль была такой свежей, что даже в иллюзии своей жизни он не сразу сумел сделать вдох и подняться.
Ладони помнили мёртвый пепел, оборванные нити, уничтоженный след, когда не осталось больше ничего и сам свет бытия померк для него.
Почему же именно сейчас?..
Глава тридцатаяЖивая и настоящая
Тот далёкий пронзительный крик был её собственным. Она умудрилась перепугать всех, сама того не желая.
За дверью громко спорили – Аштирра не разбирала слов, пила отвар, удерживая в дрожащих руках уютную глиняную пиалу, и радовалась, что у неё вообще есть руки. Что она чувствует вкус и слышит голоса, видит трепещущий огонёк светильника. Животный ужас понемногу отступал, оставляя после себя тошнотворную слабость. Жизнь словно разделилась на «до» и «после», и ей совсем не хотелось заглядывать за эту грань. Осмысливать случившееся.