Самое глубокое впечатление цветы циннии производят тогда, когда подражают цвету раскаленных металлов, – особенно хорошо это можно видеть на примере некоторых видов, по форме напоминающих колбу. И хотя им не хватает яркости и стройности гиацинтов, например книфофии, они все же чем-то похожи на угли, которые излучают не столько свет, сколько жар. Кажется, будто от них поднимаются струи горячего воздуха, будто они переливаются всеми цветами, как свежеотлитые металлические стержни. Во множестве вариаций обыгрывается мотив медленно остывающей бронзы, края которой темнеют и смыкаются все более плотным кольцом. Такая картина вызывает живое и чуть ли не болезненное ощущение радости, обжигающее сердце и заставляющее вспомнить о родстве с землей.
Насколько я знаю, циннию разводят теперь даже в самых маленьких садиках, хотя она, конечно, не может состязаться с тюльпаном. Жаль, что Брокесу она была неизвестна; на его клумбе «Земных наслаждений в Боге» она заняла бы достойное место. Видя какой-то цветок впервые, мы начинаем понимать прихоть деспотов, которые назначали цену за каждое новое изобретенное удовольствие. Нельзя не удивляться неисчерпаемому плодородию мира, если помнить, что все это великолепие рождается, быть может, из одной горсти семян, лежащих внутри простого бумажного пакета. Но скоро эти цветы рассыплются по земле искрами своих новых красок.
Добавление к циннии
Юберлинген
Обычно я с трудом вспоминаю обстоятельства, при которых меня посещала та или иная мысль, но зато первое впечатление от какого-нибудь нового образа врезается мне глубоко в сердце – иногда даже кажется, что изменяется само время, становясь легкой и прозрачной средой, хранящей цвета и очертания давно исчезнувших вещей; циннию я впервые увидел во время одной из моих прогулок с Фридрихом Георгом по извилистому берегу возле Фишендорфа: она цвела и была похожа на розетку только что отчеканенных и медленно остывающих дукатов.
Примечательно, что благодаря этим воспоминаниям я более точно могу воспроизвести мысли, которые меня тогда занимали; они словно огоньки, освещающие прошлое. Перед тем как увидеть циннию, мы вели беседу о неосуществимости совершенного порядка в этом мире; и именно благодаря циннии я все еще могу вспомнить детали нашего разговора.
Такие образы всегда вселяют в нас глубокую уверенность; они составляют основу воспоминания. Созерцание могущественно воздействует на дух, оживляя его; оно питает любую теорию. По мере распространения цивилизации недоразумения рождаются одно за другим, и наш дух вынужден припадать к источникам второго и третьего порядка, подобно тому, как наша наука называет источником именно постоянное. Поэтому оригинальность становится редкостью, подтверждением чему является сходство в употреблении слов «редкий» и «оригинальный».
Однако следует заметить, что человек рождается «оригинальным», и на нас лежит обязанность сохранять его именно таким, каков он есть. Наряду с образованием и воспитанием, которое осуществляется с помощью институтов, существует непосредственное отношение к миру, откуда мы черпаем жизненную силу. Наши глаза – хотя бы на одно краткое мгновение – должны видеть землю как в первый день творения, видеть ее божественное великолепие.
В благоприятные времена и при благоприятных обстоятельствах эти дары сыплются на людей так, как роса падает на листья. В прочие же времена золотой эфир, наполняющий образы, исчезает, и от вещей остаются лишь их разумные формы. В таких случаях непосредственное созерцание, например поэтическое, становится бесценным, как бесценен колодец в пустыне. Когда язык окостеневает, тогда одно-единственное стихотворение может весить больше, чем целые библиотеки, и тогда становятся понятны слова Гильдебранта о Дитрихе Бернском:
…Die Kraft der Erde
Ward in zwei Hälften unter uns verteilt,
Die eine kam aufalle die Millionen,
Die andre kam auf Dietrich ganz allein[15].
Из газет
Штралау
«Hab’ ich euch endlich, meine lieben Jungen!» («Ну вот вы и со мной, мои милые мальчики!»)
Эти слова матери, отправлявшей двух своих детей в последний путь, стояли сегодня утром во всех газетах. Я долго и тщательно их обдумывал. Мне кажется удивительным, что во времена полного разложения нашего языка простая женщина смогла произнести фразу такой неотразимой силы.
О событии было напечатано в колонке происшествий. Двух молодых рабочих, братьев, сошедших с пути истинного и совершивших какое-то преступление, выследили по горячим следам. Полиции удалось оцепить дом, где они укрылись, и в ходе длительной перестрелки братья были убиты.
Я предполагаю, что эту женщину привели к сыновьям уже после заседания комиссии, которая собирается в таких случаях. Жандармерия, прокуроры, врачи уже выполнили свой долг и еще не успели разойтись, оставаясь в зале вместе с репортерами и просочившимися, как всегда, зеваками.
Трудно представить, что в таком ужасном положении, ввиду неумолимого общественного мнения и государственной власти, отец обнаружил бы свои родительские чувства. Чтобы сохранить свое лицо, он должен был бы продемонстрировать скорбь или же резко отмежеваться, дав понять если не словами, то хотя бы поведением, что сыновья пошли не в него.
В словах же матери речь идет исключительно о материальном и субстанциальном отношении; она узнает и признает сыновей, и в ее прощальных словах не находит никакого отражения морально-правовой мир с его разделением людей на добрых и примерных, с одной стороны, и убийц и преступников – с другой. Здесь четче всего обнаруживается не только различие между трагическим и просто печальным, но и различие между трагическим и моральным миром.
Вместе с тем в этой фразе чувствуется явное превосходство над государственным порядком – что-то похожее на силу тяготения, для которой не существует препятствий. Примечательно, сколь бессодержательными и сомнительными оказываются в сравнении с ней законные процедуры с их ритуалами и формальностями. Впервые я осознал это во время гражданской войны: революции носят безусловный характер, пока в дело не вмешиваются матери. И вот тогда бывают мгновения, когда даже самые лучшие части опускают оружие. Когда женщины преодолевают страх, ход событий становится похож на могучее и бесформенное движение древних ледников.
Размышляя над этой фразой, замечаешь ее глубокую правоту, начиная с безошибочного выбора слов и кончая положением и последовательностью гласных. Так, во второй ее части интонация плача, выраженная тремя подчеркнутыми гласными, скачками спускается на три ступени. А в самом начале проскальзывает нечто очень странное и невероятное, скрытое ликование по поводу обретения того, что уже никто и никогда не отнимет. Жизненный путь мужчины видится как траектория летучих рыб: вырываясь из стихии, они переливаются всеми своими красками, чтобы так же стремительно вернуться обратно в глубину, к матери.
Добавление
Юберлинген
Впрочем, рассматривая этот случай, я пришел к еще одной мысли: когда я слышу, что были задержаны братья, то криминальный элемент кажется мне в известной степени оттесненным на задний план и смягченным. Наверное, здесь играет роль воспоминание о тех временах, когда в правовых вопросах дело решали клановые связи. Допустим и противоположный взгляд, согласно которому преступный элемент принимает в этом случае особенно угрожающие формы, поскольку захватывает не только индивидов, а всю семью: судебные приговоры и комментарии в газетах свидетельствуют о том, что этот взгляд является у нас главенствующим. Несомненно, его придерживались еще чиновники императорских и церковных судов прошлого, и действительно, в случаях конфликта семьи с государством мы можем усматривать здесь подтверждение того факта, что государству пока еще не удалось обуздать семью.
Понимание этой противоположности, быть может, дает нам маленький ключ, с помощью которого отдельный человек может определить, пожалуй, даже вернее, чем с помощью телесных признаков, принадлежит ли он к древней расе, и если да, то в какой мере.
Созерцательный скептицизм
Штеглиц
Наряду с теоретическим скептицизмом философов существует более опасный созерцательный скептицизм – весьма далекий от принятой нормы взгляд, возможный лишь потому, что природа недостаточно точно кроит одежды, предназначенные для жизни. В результате на линиях швов остаются лишние лоскуты материи. Например, рыба, разделанная кухаркой, продолжает прыгать на раскаленной сковороде. Подобным же образом испытывают лишние ощущения и люди, оказавшиеся в ситуации, лучшим выходом из которой был бы обморок, как, скажем, при падении в пропасть.
Однако то, что для нашей естественной жизни избыточно и болезненно, в сфере духовной приводит к невероятным открытиям. Удивление может достигать такой степени, что способно оттеснить страх – в таких случаях как бы приподнимается тонкая вуаль, почти всегда скрывающая от нас мир. Поэтому говорят, что в эпицентре циклона царит совершенный штиль. Там можно созерцать вещи в неподвижном, более ясном и отчетливом свете. В таких точках мы видим то, что обычно видеть запрещено, ибо утрированная реальность подобна зеркалу, которое неспособно утаить обман.
Мне вспоминается, что такая же тишина воцарялась и на войне, сразу вслед за штурмом первой окопной линии. После урагана артиллерии, после сигнала к атаке, после столкновения с врагом лицом к лицу наступал отлив. Бешеное кипение битвы, достигнув своей высшей точки, сменялось внезапным затишьем. Актом уничтожения противника завершалось и вместе с тем устранялось сценическое действие борьбы, и поле битвы на какое-то время становилось похожим на муравейник, застывший в бессмысленной суете. Никто не мог пошевелиться, подобно зрителю, только что наблюдавшему гигантский фейерверк, и вместе с тем подобно человеку, только что совершившему ужасный поступок.