До революции художник Виктор Васнецов по собственному проекту возвел сравнительно небольшой деревянный дом за Садовым кольцом, украсив его картинами и мебелью, выполненной по собственным рисункам. Земля там считалась окраиной и стоила сравнительно недорого. Купец первой гильдии коммерции советник Павел Третьяков в Замоскворечье заполнил собственный особняк купленными картинами. В Абрамцеве друзья-художники превратили подмосковную усадьбу промышленника и мецената Саввы Мамонтова в дом-музей. Но чтобы художник за свои труды заимел просторную усадьбу или городской особняк, такого и до 1917 года никому не удавалось. Левитан занимал флигель мецената, одного из Морозовых, давшего ему кров. Суриков арендовал квартиру в доме князя Голицына. Серов жил в квартире маленького дома. В подмосковных дачах советских художников-академиков было просторнее, чем в столичных квартирах. Но и там все выглядело бедно по сравнению с тем, что могли себе позволить признанные живописцы и скульпторы Запада.
Дом в Багеби Церетели украсил всеми средствами искусства, которыми владел. Нет такого пластичного материала, который бы ему не подчинялся. Первый секретарь МГК увидел картины, статуи, витражи, эмали и мозаики. Портреты и натюрморты полыхали огнем. Пораженный Ельцин не только пообещал поддержку, о которой шла речь выше, но и предложил, прощаясь:
— Приезжайте к нам в Москву. Мы дадим вам большую мастерскую.
Слово свое сдержал, когда стал президентом России. А старая мастерская на Тверском бульваре начала служить скульптурной студией.
Как складывались у художника до этой встречи отношения с первыми лицами СССР? Со Сталиным и Хрущевым по молодости лет — познакомиться не успел. Когда в Манеже Никита Сергеевич распекал живописцев за картины, написанные не по канону, к которому неистовый Хрущев привык, молодой Зураб жил далеко от Москвы.
После смерти опального Хрущева его родственники обратились к Церетели с просьбой выполнить надгробие Никиты Сергеевича на Новодевичьем кладбище. Вместе с сыном покойного он побывал там и сделал замеры могилы. Но в силу особых отношений, которые сложились у Хрущева с Грузией, от лестного предложения пришлось отказаться. Церетели предложи взамен себя кандидатуру Эрнста Неизвестного. Он, как известно, выполнил заказ семьи и тем самым прославился необыкновенно. Это — версия со слов несостоявшегося автора проекта.
Привожу другую версию сына Хрущева, Сергея Никитича, об участии в этой истории нашего героя:
— Я не был близок к искусству, да и не очень-то помнил, что Неизвестный был в Манеже одним из главных «педерасов», по словам отца. Я с ним встретился, посмотрел на его работы с некоторым удивлением, но решил, раз говорят лучший, значит так и есть. Неизвестный обещал подумать. На следующий день я встретил Зураба Церетели, который тоже захотел делать памятник. Мы с ним поехали на Новодевичье кладбище, он долго там все измерял. В конечном итоге его памятник должен был получиться размером в эту комнату. А через два дня одна знакомая, которая сотрудничала с органами, рассказала, что в конторе, то есть в КГБ, опять шум. "Тебе очень рекомендуют найти нормального московского скульптора, а не Неизвестного и не грузина". Рекомендовали не только мне: пришли к Церетели, к Неизвестному, которому пообещали не дать государственную премию, если он будет делать памятник Хрущеву. С тех пор Церетели я не видел".
К слову сказать, на Новодевичьем кладбище установлены десятки надгробных памятников работы Церетели. Один из них выполнен на могиле Николая Фирюбина, заместителя министра иностранных дел СССР, мужа Екатерины Фурцевой. Другой — на могиле Виктора Найденова, главного государственного арбитра СССР. Они указаны в справочнике "Новодевичий мемориал". Но книга эта не содержит всей информации. Среди более поздних заказов — надгробие матери Ельцина, матери его жены Наины Ельциной, родственников многих известных политиков. Когда умер Святослав Рихтер — пригласили сделать маску руки гениального пианиста. Снять маску лица не захотела безутешная вдова, лишив тем самым скульпторов документальной основы для памятника.
С Брежневым довелось общаться в официальной обстановке. Из его рук принимал награды в Кремле. То были протокольные встречи, не оставившие следа в отношениях с Генеральным секретарем и Председателем Президиума Верховного Совета СССР, главой партии и государства. Видел и слышал Леонида Ильича однажды на заседании Политбюро, когда решался вопрос о командировке в США для работы над монументами для Специальной олимпиады 1979 года. Об этом подробно — далее.
С членами Политбюро Церетели встретился летом 1980 года при осмотре сооружений Московской Олимпиады. Тогда он занимал официальную должность главного художника Игр. В полном составе, но без хворавшего Брежнева, три года спустя Политбюро прибыло на Тишинскую площадь. В тот день торжественно открывался обелиск в честь 200-летия Георгиевского трактата. Тогда автору монумента пожимали руки и говорили дежурные слова, которые забываются после их произношения.
При недолгом правлении Юрия Андропова пригласили в Кремль, когда удостоили второй раз звания лауреата Государственной премии. Президент СССР Михаил Горбачев вручил Золотую звезду Героя СоциалистическогоТтруда. В архиве Церетели хранится виденная мною фотография Раисы Максимовны с ее автографом, где она "благодарит за внимание". Подпись датирована 1979 годом, когда ее муж служил в Ставропольском крае. Михаила Горбачева с супругой принимал на Тверском бульваре вместе с президентом США Бушем-старшим и супругой, Барбарой, о чем рассказ впереди.
Легендарный министр иностранных дел и член Политбюро ЦК партии Андрей Громыко называл Зураба "главным художником МИДа" в ту пору, когда он создавал образы СССР в интерьерах посольств во многих странах мира, в Европе, Азии и Америке.
По всей вероятности, главным архитектором МИДа Громыко считал Михаила Посохина. Будучи много лет главным архитектором Москвы, он не замыкался в границах Московской кольцевой автомобильной дороги. Посохин проектировал посольства СССР в разных странах. За ним не раз следовал соавтор — художник Церетели. Последнее сооруженное по их проекту посольство открыли в Вашингтоне после смерти архитектора.
Церетели не приходилось думать о госзаказах, они поступали не только благодаря Посохину, но и напрямую от ВЦСПС, МИДа, Министерства обороны, ЦК компартии Грузии и других инстанций.
Чтобы их выполнить, жил и работал в разных странах. Таким образом, поле его деятельности много лет находилось далеко от столицы СССР. Те работы не попадали на глаза профессиональным критикам. Искусствоведы не приглашались на церемонии по случаю открытия посольств. Они не могли увидеть и оценить труд художника в столицах далеких стран. Общественность не имела ни малейшего представления, что делал художник за пределами СССР, какие творческие вершины взял, прежде чем вышел на просторы Поклонной горы. Мало кто из искусствоведов представлял, каким универсалом стал он за годы зарубежных командировок.
По неписаным правилам игры, принятым в СССР, каждая из республик выделяла лидера. Так, первым художником от Азербайджана считался Таир Салахов, от Украины — Татьяна Яблонская, Армению представлял Мартирос Сарьян, Грузию — Ладо Гудиашвили. Они удостаивались золотых звезд Героев, всех мыслимых наград и почетных званий, им посвящались монографии, статьи в профессиональных журналах. Их положение на Олимпе никем не оспаривалось, оно находилось вне критики. Никто не смел, да и не имел особого желания подвергать творчество этих корифеев беспристрастному обсуждению.
Ничьих интересов в самой столице СССР, Москве, названные творцы не затрагивали. Они делали свое дело вдали от Садового кольца, где кипели страсти вокруг имен других мастеров, отрезавших лакомые куски от государственного пирога. В Москве в области монументального искусства первенствовали Николай Томский и Евгений Вучетич. Первому принадлежат статуи Гоголя и Кутузова в Москве, по его проекту памятник в честь Победы начали строить на Поклонной горе. Второй — прославился мемориальными комплексами в Берлине и Сталинграде, памятником Дзержинскому в Москве, стоявшему до августа 1991 года в центре города. В этот узкий круг входил Лев Кербель, автор Карла Маркса и Ленина в Москве. Обласканные в высших сферах, эти замечательные мастера не пользовались популярностью в кругах московской интеллигенции. По установившейся в России традиции, любой художник, самый талантливый, в роли «придворного» архитектора или скульптора, живописца, терял привлекательность, порождал зависть и слухи, превращавшиеся молвой в злые наветы. В правительственной прессе, а другой фактически не существовало, их хвалили, за глаза — ругали.
Церетели мало волновало, что говорят о нем на московских кухнях, какое суждение высказывает общественность столицы. Его знали и уважали члены комитета по Ленинским и Государственным премиям, трижды присуждавшие ему золотые медали. Дмитрию Шостаковичу, Сергею Герасимову, Галине Улановой, Раисе Стручковой, академику Олегу Швидковскому и другим членам этого ареопага не нужно было особо представлять Зураба Церетели.
Времени на общение с влиятельными столичными искусствоведами и критиками, главными редакторами газет и журналов у вечно занятого и перемещавшегося между городами и странами Зураба — не оставалось. Он не давал интервью в Москве. Мнение журналистов его особенно не интересовало. Все решалось в коридорах власти другими людьми.
Много лет длилось тесное общение с московским искусствоведом Дмитрием Швидковским. Тот долгие годы наблюдал за творчеством друга и составлял монографию, ставшую частью альбомов под названием "Зураб Церетели".
В Советском Союзе не один Церетели удостоился столь высоких наград и в таком количестве за монументальные работы, как он. Лауреатами Ленинской и Государственных премий, Героями Социалистического Труда, народными художниками СССР были Томский и Вучетич. Первый из них получал ордена и премии за образы Ленина, второй — за "воссоздание важнейших событий истории Советского государства". Высших наград удостаивались Владимир Серов и Борис Иогансон за картины о Ленине, за все те же "историко-революционные темы", генеральные в советском искусстве, за развитие