единственного признаваемого официально правящей партией метода социалистического реализма.
Вместе с ними Церетели награждался Кремлем совсем за другие темы — за помянутых рыбок в водном бассейне на родине Ленина, фантастические изваяния детского городка в Адлере, за барельефы атлетов, опоясавшие фасады концертного зала в Измайлове.
Пятидесятилетний художник без опасения за будущее встретил затеянную Михаилом Горбачевым «перестройку», закончившуюся обвалом большого дома, СССР. Вместе с государством рухнула идеология марксизма-ленинизма. Заодно с ней предали анафеме метод социалистического реализма. То, что считалось советской классикой, неожиданно перестало интересовать искусствоведов, утратило былую ценность. После 1991 года Церетели в числе немногих не пришлось перестраиваться, менять темы, сюжеты, героев, приспосабливаться к новым обстоятельствам, вызванным переоценкой ценностей, сменой парадигмы, системы взглядов на жизнь и искусство, господствовавшей с 1917 года.
Ему не угрожал остракизм коллег, как другим преуспевавшим мастерам, считавшимся придворными художниками. Его не сталкивали с административной вершины, поскольку руководящих постов ни в Союзе художников СССР, ни в Академии художеств СССР он не занимал. Его не поливал грязью разъяренный цех собратьев по ремеслу, когда у всех раскрылись рты, скованные страхом. Ему не пришлось пережить унижения, испытанные руководителями Союза художников СССР, Союза писателей СССР, Союза кинематографистов СССР, оказавшихся при коренной смене власти в положении поверженных львов. Их стремился лягнуть, унизить каждый, кто испытал за годы советской власти гонения и неудачи.
Да, в Советском Союзе Церетели получил все, о чем мог мечтать любой художник. Но вот парадокс — в годы начавшейся «перестройки» отношения с прессой и либеральной общественностью оставались вполне нормальными. Никто, пользуясь наступившей свободой, не сводил с ним старых счетов, не попрекал прошлым.
Вряд ли Церетели предполагал, что высшие достижения он приумножит в то самое тяжкое время, когда все вокруг стремительно менялось и рушилось. Что снова придется за наградами идти в Кремль. Биограф, автор монографии "Зураб Церетели" Олег Швидковский, лучше всех знавший творческие возможности своего героя, завершил в 1984 году труд жизни словами, проникнутыми сдержанным оптимизмом:
"Значительно меньше стало крупных государственных заказов на монументальные произведения. Многие замыслы остались лишь на уровне конкурсных проектов и предложений. А то, что было осуществлено, оказалось на улицах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, а не Москвы или Тбилиси.
…Он продолжает работать. В мастерской можно увидеть модели новых монументов, услышать о новых замыслах. Из них самый грандиозный — проект мемориала и монумента Колумбу в гавани Нью-Йорка в честь 500-летия открытия Америки. Много и других замыслов, предназначенных для разных городов мира. Их судьбу решит будущее".
В гавани Нью-Йорка статуя Свободы осталась одинокой, ей не составил соседство бронзовый Колумб.
Все прочие замыслы, о которых знал искусствовед, не остались на бумаге, не пылятся в мастерской. "Будущее решило судьбу" автора "моделей новых монументов", и как!
Новая жизнь началась с заказа отлить помянутых двуглавых орлов. Тогда оба правительства, России и Москвы, работали рука об руку, не делая различий между собственностью федеральной и муниципальной. Москва своими силами взялась за музей и обелиск на Поклонной горе, Храм Христа, стадион в Лужниках. Все эти сооружения национального значения, предназначенные не только для москвичей. К ним прибавился торговый центр на Манежной площади.
В тоже время к берегу Москвы-реки пришвартовались землеройные машины. В Нижних Мневниках зашумела стройка. Начали с причальной стенки, чтобы она могла принимать суда с грузами для будущего детского парка. Однако обещанные президентом России миллиарды не дошли до этой стройплощадки. Министерство финансов распоряжение не исполнило. Одной Москве не под силу было реализовать колоссальный проект детского парка. Чем меньше времени оставалось до 850-летия столицы, тем тише становилось в Нижних Мневниках. Тем громче шумели машины на Поклонной горе, Манежной площади, у Храма Христа. На этих стройплощадках рядом с мэром Москвы появлялся художник, о котором поначалу мало кто знал.
Над Поклонной горой водружался трехгранный солдатский штык, обелиск Победы. Ника простирала венок славы над Георгием Победоносцем. Бронзовые иконы украшали фасад храма Георгия Победоносца. Герои русских сказок заполняли фонтан у стен Кремля. А на «стрелке» Москвы-реки и канала начали забивать сваи под монумент Петру. О таких заказах мечтает каждый монументалист. А все это множество имело одного автора. Тогда же испанцы в Севилье поднимали на высоту 15-этажного дома бронзовое яйцо, пьедестал статуи Колумба. И то был проект под все с той же фамилией.
— Да кто такой, этот Церетели? Откуда он взялся в нашей Москве, вознегодовали московские скульпторы. В их хор влились громкие голоса искусствоведов. Эта ярость подогревалась эмоциями сотен впавших в бедность московских художников, утративших прежние связи и заказы после распада большой страны. Они не знали, да и не хотели знать, что к тому времени имя третируемого ими автора вошло в энциклопедии СССР. Они не ведали о его делах на Черноморском побережье Кавказа и Крыма, усеянном изваяниями и мозаиками монументалиста. Они забыли, что этот самый ненавистный автор успешно сыграл роль главного художника Московской Олимпиады. Его бронзовые кони еще тогда прискакали в Москву и нашли место в Битце, на ипподроме. Они не видели посольств СССР заграницей, художественно-осмысленных Церетели.
Что им оставалось делать? Они сердились, завидовали, плели интриги, втягивали в тяжбу политиков, писали письма в газеты и побуждали журналистов браться за перо. Они чернили все, что имело отношение к Церетели. В головах профессиональных скульпторов родился злобный миф о гибриде Петра и Колумба, размноженный средствами массовой информации. Дирижировали той шумной кампанией два лица. Один из них — обладатель контрольного пакета акций ОРТ и нескольких газет, заслуживший титул «олигарха». Мэра Москвы этот деятель публично обозвал словами из песни Высоцкого: "врун, болтун и говорун". Другой дирижер, названный выше, занимал должность заместителя премьера и по совместительству — члена Попечительского совета и Совета директоров ОРТ. Оба они одним ударом поражали две мишени — политического врага, мэра Москвы, и монументалиста, игравшего неформальную роль главного художника Москвы.
Пишу эту главу, когда объект хроники находится далеко от Москвы — в Японии. Улетел на неделю. Поспешил туда вскоре после возвращения из Америки. По пути из-за океана сделал остановку в Париже. Вернувшись в Москву, слетал на день в Петербург… Все эти головокружительные перемещения произошли за неполный месяц. Повторяются они регулярно по разным маршрутам. Легкий на подъем "посол доброй воли" за 68 лет жизни побывал на всех континентах, исключая Антарктиду, в десятках стран. Там у него на улицах и площадях, в посольствах, музеях и частных домах остаются после отъезда изваяния и картины. Их число никто не сможет точно определить. Трудно даже установить, где находятся все работы этого исполнителя. Они множатся постоянно.
Когда составляется эта глава, на берегу Атлантического океана с кораблей спущены на землю контейнеры с грузом в сотни тонн. На набережной Катаньи, в Пуэрто-Рико, где бросал якорь во время феноменальных путешествий Христофор Колумб, предстоит монтаж монумента в честь первооткрывателя Америки. Во Франции обговаривается проект монумента Бальзаку. Его бронзовая модель стоит во дворе московского дома рядом с множеством других изваяний.
И в Японии есть дела, там давно в Токио и Осаке выполнены панно и рельефы для посольства и консульства СССР. Символом Токио-балета стала композиция "Мужчина и женщина", горельеф из металла. Сейчас обсуждаются новые проекты, о которых автор не спешит сообщить прессе.
Казахи, обустраивая новую столицу, предложили разработать проект центра города с триумфальной аркой…
Греки задумали воссоздать одно из семи чудес света — разрушенный в древности во время землетрясения маяк на острове Родос. Они попросили разработать проект Колосса, способного привлечь миллионы туристов.
По всей вероятности, Церетели установил в разных странах больше монументов, чем другие ваятели современности. Они есть в Европе, Америке, Азии, в городах, обладающих высокой монументальной культурой. В Париже и Лондоне — сравнительно небольшие изваяния, в испанских городах Севилье и Марбелье — крупные монументы. В США — большие композиции в бронзе — в Брокпорте и Нью-Йорке. Монумент в Пуэрто-Рико поднимется выше статуи Свободы.
В Москве во дворе усадьбы рядом с Российской академией художеств в октябре 2002 года все увидят музей изваяний образов Библии. Бронзовые картины заполнили стены зданий бывшего двора, накрытого стеклянной крышей. Ничего подобного нет нигде. В соседнем особняке ХVIII века выставлены десятки монументальных портретов мастеров культуры России ХХ века, ушедших и здравствующих. Такой галереи портретов в бронзе никто прежде не выполнял.
В молодости на тбилисской кухне увидел Церетели портрет молодой женщины. Обменял потемневший холст на два собственных натюрморта. То была картина Марка Шагала. С тех пор, где бы ни находился, не упускает случая посетить галереи, выставки, аукционы. Покупает картины, рисунки, скульптуры, коллекции. Все это позволило ему открыть первый в Москве Музей современного искусства. Другой музей-галерея его усилиями появился рядом с Академией художеств. В нем насчитывается 60 залов, это экспозиционная площадь Манежа.
Когда президент Российской Академии художеств разговаривает с незнакомыми людьми по телефону, то представляется двумя словами: "Церетели, художник".