е". Картины и рисунки Ильи Глазунова Суслов понял и прочувствовал.
Попав в Манеж, Хрущев, где ему продемонстрировали картины "лианозовской группы", ничего не понял и пришел в ярость, выместив ее на стоящих возле холстов авторов и "организатора гнезда формализма", Элия Белютина.
— Послушай, Элий, — учил его в молодости Павел Кузнецов, изгнанный из профессуры за формализм, — значит, цвет — это как звук скрипки. Понимаешь? Ты его чувствуешь, видишь? Цвет надо как музыку слушать.
Не каждому это дано, не каждого научили слушать музыку, которую играют в Большом зале консерватории, чувствовать цвет в залах, где выставлены картины импрессионистов в Музее изобразительных искусств. Понимал, как утверждают мемуаристы, живопись Юрий Андропов, не нуждающийся в представлении. Об Академии художеств он высказывался в стенах дома на Лубянке, в изложении своего заместителя, ведавшего культурой, так:
— Три направления сейчас есть в культуре и живописи: антисоветчики типа Рабина, который, не стесняясь, говорил в кабинете, что, мол, будем бороться с коммунизмом и советской властью. Есть Академия и Союз художников — это мелкобуржуазное искусство, искусство ХIХ века, которое не имеет отношения к нашей действительности, и, соответственно, перспективы. И есть советские художники, — к которым он отнес "лианозовскую группу", где исповедовали цвет, как звук, живопись, как музыку.
Не поняли картины этой группы люди, которые не пошли смотреть запрещенные во времена Хрущева картины, когда их решила показать во время перестройки новая власть во главе с Горбачевым. Побывавший в Манеже секретарь ЦК по идеологии Александр Яковлев тогда сказал доверительно:
— Элий Михайлович, вы заметили, все постановления партии по искусству всегда обращены против живописи и музыки. Знаете почему? А потому, что живопись и музыка связаны с духовной свободой человека.
Эту свободу душили десятки лет идеологи Старой площади и искусствоведы Академии художеств СССР. Поэтому обходили ее за версту художники, которых она не принимала в свои ряды спустя полвека после воссоздания.
— Быть членом Академии во времена Александра Герасимова представить себе не могу! Это было ханжеское и чудовищное заведение. (Цитирую Бориса Мессерера, главного художника Большого театра. Его и Ирину Антонову избрали в Российскую академию художеств в 1998 году.)
Заданную изначально карательную, директивную роль академия исполняла до конца советской власти. Она не пускала на свой порог всех тех, кого выводила за черту искусства. Семь раз при тайном голосовании отвергалась кандидатура Ильи Глазунова, баллотировавшегося в члены-корреспонденты. Последний раз это случилось в 1995 году, когда в Москве успешно действовала созданная им Всероссийская академия живописи, ваяния и зодчества. Даже за одно это ее бессменный ректор достоин был чести войти под своды высокого собрания, стать его членом. Событиями общественной жизни становилась каждая выставка художника в московском и питерском Манежах, когда к их дверям тянулись длинные очереди. За бортом Академии оставались многие современные художники, чьи картины выставлялись в лучших музеях мира, пользовались большой популярностью.
Тотчас после того, как Церетели поручили исполнять обязанности президента, по ее коридорам задул свежий ветер. На втором этаже давно не ремонтировавшегося дома открылась выставка, прежде немыслимая в этих консервативных стенах. Она называлась "Гармония контрастов. Русское искусство второй полвины ХХ века". Ее сочли «сенсационной». Под одной крышей собрались 215 художников, представивших 500 работ. Но дело было не в цифрах, такие большие выставки и прежде открывались на Пречистенке в залах, где когда-то царили импрессионисты, привезенные в Москву из Парижа Иваном Морозовым.
Впервые в современной истории России, на памяти живущих, о чем с удивлением писали рецензенты, в "границах одного зала демонстрируются «левые» и «правые», Зураб Церетели и Оскар Рабин, Дмитрий Налбандян и Владимир Немухин, Гариф Басыров и Таир Салахов". В этом же ряду имен оказались лидеры подпольного искусства Эдуард Штейнберг и Дмитрий Краснопевцев.
Оскар Рабин выступал против коммунизма. Дмитрий Налбандян писал портреты главных коммунистов. Такие пары можно было составить из участников выставки. Все не забыли, как между ними разгорались яростные схватки. Художники себя видели по разным сторонам баррикад, которые воздвигала между ними Академия. Одних показывали на выставках, других тайком вывозили на Запад, в качестве вещественного доказательства протеста советскому строю. Этот протест ценился больше, чем само искусство, которого могло и не быть на холстах.
На той выставке встретились художники, которые при всей разности школ, взглядов, рисовали, писали картины, пейзажи и натюрморты. А не, отбросив кисти и краски, занимались самовыражением, скандалили на вернисажах.
Стало ясно, никто больше не ценит искусство за идейное содержание или только за то, что им интересовалась госбезопасность. Исчезли былые привилегии членов Союза художников СССР. Они выступали на передний план при распределении заказов и скудных материальных благ между членами и не членами официального творческого объединения. Стало очевидным, былыми противоречиями можно пренебречь и выставляться под одной крышей. То был решительный шаг на пути к реформе Академии, где приоритетом становилось само искусство.
Когда открыли памятник Петру и "Охотный ряд", две горы упали с плеч. Церетели начал готовить Общее собрание. Провести его решил в Санкт-Петербурге, где 240 лет назад Иван Шувалов открыл в своем доме на Фонтанке Академию. Там предстояло принять новый Устав, отредактированный с оглядкой на прежний документ, действовавший до 1918 года. Там предстояли выборы президента. Чем ближе был день открытия Общего собрания, тем сильнее кипели предвыборные страсти.
Если внимательно прочесть, что говорили публично перед выборами главные участники той акции, то между строк можно заметить, о чем они не высказывались открыто.
"Церетели назначен президиумом, и покойный президент его перед смертью временно назначил, временно исполняющим обязанности президента. То есть его оставили до перевыборов. А перевыборы будут — там будет видно, всех нас переизберут или нет". Так заявлял Лев Кербель весной, не теряя надежды занять кабинет президента.
Но осенью эти надежды рассеялись. За лето все почувствовали, что Академия ожила. В ее залах одна за другой открывались выставки. Каждый вернисаж превращался в праздник с цветами и бокалами шампанского. В Большом зале заиграла музыка. Народ потянулся на Пречистенку, как прежде.
Члены президиума Академии слетали в Париж и Нью-Йорк, побывали в лучших музеях мира. Вышел, как было обещано Церетели весной, первый том истории Академии, охватывающий классический период до середины ХIХ века. Состоялись контакты со штаб-квартирой ЮНЕСКО, где прошла выставка маститых и молодых, выпускников художественных институтов. В Грецию на пленэр отправилась группа учеников академических мастерских. Да такого не наблюдалось даже в лучшие годы советской власти. Плюс ко всему свежей краской покрылся фасад, начался капитальный ремонт. Во дворе развернулось строительство запасников. "В туалетах теперь можно пить чай", — сострил Лев Ефимович по поводу появившихся там горшков с цветами. Он признался, что ничего подобного ему бы не удалось сделать за столь короткий срок.
— Мы почувствовали, что наша академия подобна земной тверди, острову надежды на спасение изобразительных искусств в бушующем море прагматизма, дилетантизма и разгула западной поп-культуры, — заявил накануне Общего собрания академик Алексей Шмаринов. — Как грибы после дождя, плодятся всевозможные «академии», создаваемые под амбиции отдельного лидера, желающего именоваться президентом. Либо по желанию "группы товарищей", желающих именовать себя академиками. Возникают и гибнут в жестокой борьбе за раздел собственности когда-то богатого Союза художников СССР творческие и совсем нетворческий союзы-новоделы. Этому беспределу в художественной жизни противопоставила себя Академия.
Поэтому из Москвы в Санкт-Петербург столичные академики ехали с редким единодушием. Да и в северной столице не велись больше разговоры о суверенитете. Общее собрание открыл патриарх питерских живописцев Андрей Мыльников, призвав "свято и бережно относиться к образцам", по ступеням которых восходили к высотам мастерства выпускники Академии.
До начала торжественной части действительные члены за закрытыми дверями единогласно сделали свой выбор. Это произошло 21 ноября 1997 года.
— Я сам не ожидал, я счастлив, что это произошло, — сказал Церетели, появившись в зале, где поблагодарил всех за доверие. Он не кривил душой, так говоря, выдержав перед выборами много нанесенных ему тайных ударов, о которых вряд ли мы когда-нибудь что узнаем.
В тот день академики приняли столь же единодушно Устав, воочию представший на крупных листах в кожаном переплете. Его первая часть начиналась портретом Екатерины II. Текст под портретом повторял исторический документ, по которому Академия жила до 1918 года. Вторая часть Устава предварялась портретом президента России Бориса Ельцина. Эти положения были согласованы с Министерством культуры, Министерством финансов, таможней, налоговой службой, с правоохранительными органами. Потому что при устройстве зарубежных выставок постоянно приходится иметь дело с ними.
На том собрании каждому академику вручили золотой значок в виде двуглавого орла, такого же, как на гербе РАХ, черную мантию с красным подбоем и остроугольную шапочку, форму, принятую в европейских ученых собраниях. Академия возвращала себе утраченные права, но и символику, традиции.
Через месяц после Общего собрания в Петербурге прошло Общее собрание в Москве. Большой кабинет президента был переполнен. Камеры телевидения и фотожурналистов нацелились на собравшихся. Все ожидали сенсации. Впервые предстояли выборы по новому Уставу, отменившему практиковавшееся при советской власти закрытое голосование.