– А еще ты сказал, чтобы я покинула дом, – я скрестила руки.
– Предложение еще в силе, – последовал едкий ответ от Эрика. – На этот раз все серьезно. Пригласив в мое поместье того парня, ты обрекла нас на ужасный конец.
Дюжина вопросов чуть не сорвалась с моих губ. Однако все по порядку.
– Так ты нас подслушивал? – поинтересовалась я. – Ты слышал, что Лукас рассказал нам за обедом?
– Я не убивал свою семью, если ты об этом, – дрожь в его голосе аккуратно замаскировалась под пылкий нрав. Его наполненные болью и ненавистью глаза с укором смотрели на меня, пока, наконец, не выбрали другой предмет для наблюдения. – Хотя я был… виноват в их смерти.
Ну, это еще ни о чем не говорит.
Однако если добавить немного конкретики…
– А что насчет всего остального? – спросила я, прекрасно понимая, что он все-таки нас подслушивал. – Что ты скажешь о проклятии?
– Я уже говорил, что проклятье существует, – ответил он.
– Точно, – произнесла я, осматриваясь вокруг в полном восторге от изысканного интерьера. – Но ты не сказал, что это за проклятье. Вместо тебя это сделал Лукас.
– Он ничего об этом не знает, – отрывисто произнес Эрик, хотя мое внимание давно было приковано к пианино.
Излучающий волшебное сияние величественный инструмент, окрашенный в классический черный цвет, занимал тот же темный угол, что и в нашей гостиной. Это изобретение поразило меня своей необычайной красотой, от которой у нашей мамы тоже перехватило бы дыхание.
Я подошла к нему, и мой силуэт уже вырисовывался на его блестящей отполированной поверхности.
Ни одной пожелтевшей или сломанной клавиши. Они были такими же ослепительно-белыми, как и лилии на могиле мамы.
Не в силах сдержаться, я уселась на скамью. И вот я снова здесь, заперта в своих воспоминаниях.
Кончиками пальцев я касаюсь клавиш, а мои руки помнят все движения, которым научила меня мама, и повторяют их, словно пытаясь вернуть ее назад.
Я нажала на белую клавишу E, затем дотронулась до черной D-диез, чередуя их, пока не перешла к B, D, C и не услышала прекрасную мелодию, родившуюся из нескольких нот. Эта музыка повторялась снова и снова, по моей просьбе немного преображаясь в конце. Струясь из дивного пианино, она проникала в мое сердце, протаптывая свой путь до тех пор… пока не остановилась. Или пока не остановилась я.
Когда на меня упала мрачная тень, я обернулась и увидела, что его фигура, освещенная пылающим огнем камина, стояла слева, а проницательные глаза сверлили меня насквозь.
– Что ты делаешь? – Его возмущенный взгляд затмевал более напряженный голос.
В ту же секунду я убрала руки от пианино, сжав пальцы.
– Не надо, – приказал он.
– Чего не надо?
– «К Элизе», – сказал он, указывая на клавиши. – Нельзя останавливаться на середине… Ты должна закончить.
– Но я не знаю, что дальше.
Его внимание соскользнуло на пианино, а удрученное выражение лица оставляло желать лучшего.
– Прошу прощения, – пробормотала я, быстро соскочив с сиденья, на которое не следовало садиться. – Я ее никогда не разучивала. Мы…
Тишина, которая ранила меня до глубины души, настигла нас вновь, превратившись в нечто более ужасное, потому что сейчас в ней таилось все, о чем я никогда не хотела говорить.
– Мы? – рискнул он. – Ты говоришь о себе… и своей маме?
Я прищурилась на него.
– Откуда ты знаешь о моей маме?
– Просто догадался.
– Действительно, догадался.
Он задумчиво поджал губы, а затем перевел взгляд на излучающий тепло камин, пока тот освещал его изящные черты лица.
– Ее отсутствие, – ответил он, наконец, переключив все внимание на мою персону, – всегда было заметно.
Я и понятия не имела, что на это отвечать. Особенно, когда он говорил так, будто действительно нас подслушивал и, возможно, следил, отчего мне стало совсем не по себе.
– Мы не будем о ней говорить, если ты не хочешь, – сказал он. – Доверься мне… Я понимаю.
Я была готова переехать его на поезде и растерзать на мелкие кусочки. Но неожиданно для самой себя поняла, что не смогла бы этого сделать. Точно не сейчас, когда его слов, наполненных горькой тоской, оказалось более чем достаточно, чтобы убедиться в их искренности.
– Твоя семья, – сказала я, – уже давно мертва.
– Кажется, так и есть, – его признание прозвучало печально. – Но… иногда об этом получается забыть.
Я понимала его, как никто другой.
Мамы уже шесть лет как не стало, и большую часть времени я размышляла о прошлом. Частенько, как и сейчас, мне было невыносимо больно. Но иногда, в мимолетные секунды счастья или вселенской грусти, мне хотелось прятаться в мамины объятья от всех невзгод и жизненных трудностей, и тогда я забывала, что ее уже давно не было рядом.
– Значит, все, что он сказал, правда? – спросила я. – Проклятие убило их… и тебя тоже?
– Бремя проклятия нести только мне, – произнес он уверенным голосом. – И никому больше. Хотя… их смерть и правда была всего лишь последствием моего поступка.
Я кивнула в ответ и, возможно, впервые доверилась его словам.
– Но тогда получается, что так ты живешь уже сто лет? Неужели все это время во всем ты винил себя?
От этих слов его лицо исказила боль, а тело содрогнулось. Словно я подсмотрела, или если быть точным, нарушила его личное пространство.
– Именно, – ответил он спустя несколько секунд молчания, которые длились целую вечность. Я слышала напряжение в его голосе и видела, как его непоколебимая уверенность трещала по швам. – Хорошо… это я во всем виноват.
Услышав это, мое сердце заныло от острой боли. Я тут же подавила в себе желание извиниться, отдавшись своему безмерному любопытству.
Сейчас мне как никогда хотелось узнать, что случилось с Эриком на самом деле.
Но вместо этого я подарила ему еще одно мгновение, чтобы тот пришел в себя.
Как и я.
Поэтому, подражая Лукасу, я сменила тему разговора или, по крайней мере, перешла к предыдущей теме.
– Ты не мог бы… сыграть на пианино?
– Прошу прощения? – озадаченно спросил он.
– «К Элизе», – ответила я. – Почему ты не хочешь сыграть для меня?
– Я не могу, – опустошенно произнес он.
– Оу, – пробормотала я. – Лукас и тут ошибся?
– В чем? – поинтересовался нахмурившийся Эрик, коснувшись своего лба и растерянно глядя то на меня, то на пианино, словно пытался понять, кто виновен в его замешательстве.
– Лукас. Он сказал, что ты умеешь играть на пианино.
– Я умею играть, – сказал он, сжав руки в кулаки. – Я просто не могу… играть.
– Это не противоречит друг другу.
Он отвернулся от меня, обратив свой взгляд на пианино.
– Я мог бы сыграть. Однажды.
– Значит, ты был музыкантом?
– Я и есть музыкант! Просто…
– Что просто?
– Я просто… Сыграй еще раз, – попросил он, но смотрел при этом на инструмент. – «К Элизе».
– Но я же сказала, что никогда…
– Играй то, что знаешь.
– Но…
– Пожалуйста.
Это слово он произнес словно молитву, пронзая меня своим взглядом. В одном слоге я почувствовала ту знакомую боль, которая звучала так громко, что заставляла другие аккорды души вибрировать с ней в унисон.
Не понимая, что творю, я присела на скамью.
– Подожди, – сказал он перед тем, как я сыграла первые две ноты. – Анданте. Играй медленно, но не слишком.
– Я знаю, что означает «анданте». – Я уселась поудобнее и начала заново.
– Помягче, – поправил меня он.
Я остановилась и, скорее всего, жутко бы на него рассердилась, если бы он не откинул в сторонку свой плащ, присев рядом и одарив меня лавандовым ароматом.
– Смотри, – заговорил он. – Эти вступительные ноты, рожденные из праха, – единое целое, такое же удивительное и неопровержимое, как первая любовь. Это небывалое чудо, а его частички неразрывно связаны между собой, как небо и звезды. А твои пальцы должны как легкие перышки падать на нежные клавиши.
Он положил правую руку поверх моей, и его прохладные, немного шершавые пальцы расположились над моими. Его слова в сочетании с томным прикосновением вызвали во мне огненную дрожь. Когда он по очереди нажимал на мои пальцы в том же порядке, о котором говорил, я не могла дышать. Однако он тут же остановился, когда отвратительная незвучная музыка вырвалась наружу. Ноты, которые мгновение назад так чудесно резонировали, теперь испускали фальшивую, искаженную мелодию.
Рука Эрика мгновенно отпрянула от моей. Я держала свои собственные там, где они были, не в силах пошевелиться, а моя кожа все еще гудела от нашей связи, тело вибрировало от его близости, а уши и разум потряс нервирующий звук, который вырвало из пианино влияние Эрика.
Он отнял руку от клавиш, но его глаза оставались прикованы к ним, и мгновенная яркая вспышка в них померкла.
– Теперь ты понимаешь, что я имею в виду, – пробормотал он.
Я и правда все поняла.
– Это часть… проклятия, – догадалась я. – Ты не можешь играть, потому что стал призраком.
– Нет, я не призрак, – мрачно ответил он. – И, должен сказать, он тоже.
– Он, – повторила я. – Ты говоришь о Зедоке?
На этот раз он не упрекнул меня за то, что я произнесла его имя вслух. Но и не ответил.
– Кто он? – настойчиво спросила я. – Кто он такой?
– Не тот, о ком ты думаешь, – пробормотал Эрик. – Точно тебе говорю.
Еще один смутный ответ. Но означало ли это, что история Лукаса была неправдой? Эрик сказал, что это так. Возможно, Зедок был демоном.
– Это он держит тебя здесь, – сказала я, медленно складывая руки на коленях. – Он… оно, – исправилась я, снова вообразив его монстром. – Оно держит тебя в плену.
Эрик молча бросил на пианино ошеломленный взгляд, как и мгновение назад. Хотя, возможно, он просто не мог рассказать всего. Может ли то, что не позволяет ему играть, каким-то образом помешать ему раскрыть правду о проклятии?
– Лукас сказал, что ты был…
– Насчет этого юноши, – начал он, вспоминая имя Лукаса, которое привело его в чувство. – Крайне важно запретить ему и всем остальным приходить в поместье.