Например, на каминную полку.
Вот и все, мой дорогой Ватсон. Таинственный…
Боооооооооооннннгггггг.
Взвизгнув, я выпустила фигурку из рук и осмотрела комнату.
Низкие ноты, струящиеся из огромного рояля, разносились вокруг меня, проникая в самое сердце и ослепляя меня своей уязвимой сокровенностью.
Я затаила дыхание и осмотрела пустую комнату, но пугающее ощущение того, что кроме меня здесь был кто-то еще, заставило мою кровь забурлить в венах.
Это чувство необъяснимой тревоги было мне хорошо знакомо. Нет. Нет, никого не было рядом.
Я попыталась понять, почему запаниковала, и подумала, что воображение сыграло со мной злую шутку из-за звука, раздавшегося в подсознании. Но это простейшее объяснение не поддавалось логике, ведь в голове все еще отчетливо звучали затухающие реверберации угасающей ноты.
Я схватила свою статуэтку ангела с каминной полки и еле-еле протащилась мимо неукрытого пианино, которое отец вскоре собирался разобрать. А затем вернулась к корзине с чистым бельем и положила своего ангела на простыню рядом с розами, пытаясь, наконец, прийти в себя.
С корзиной в руке я выбежала из гостиной и с решимостью, которой не чувствовала, прошла на кухню, где заметила записку от отца, оставленную на тумбочке.
Когда мы с Чарли вернулись, дома пищали все четыре пожарные сигнализации.
Не смогли найти 9V, поэтому пошли в парк Волли Ворланд. Мы ненадолго. Поужинай тако.
Папа
Все четыре пожарные сигнализации? Одновременно?
У меня все еще нет повода психовать. Должно быть, кто-то менял батарейки сразу во всех детекторах дыма, поэтому они в одно и то же время вышли из строя.
Поставив прекрасные розы в вазу, с корзиной белья я шагнула на скрипучую лестницу. Сначала я шла спокойно, но вдруг мои шаги ускорились, будто это избавило бы меня от ощущения, что кто-то ходил за мной по пятам.
Оказавшись на площадке второго этажа, я развернулась и побежала в свою комнату, чтобы убрать своего ангела обратно на комод, подальше от Чарли. А затем отодвинула его к самой стене.
На секунду я бросила нахмуренный взгляд на безликого ангела, в котором хотела увидеть того, кого он олицетворял.
Моя мама. Ангел принадлежал ей.
В отличие от папы, мама всегда верила в сверхъестественное. Хотя, будучи ученым, для каждой странности она могла найти необычное объяснение.
Думаю, в этом мы были похожи.
Я поспешила выйти из комнаты и направилась к Чарли. До сегодняшнего дня кроме жалких теорий и парадоксальных сновидений у меня не было никаких доказательств того, что здесь опасно находиться. Однако теперь, когда сила самовнушения работала на полную катушку и диктовала подсознанию, что в доме действительно кто-то был, мое собственное «я» пыталось предостеречь меня от возможной угрозы.
Но именно моя рациональность помогала бороться со скрытым желанием попсиховать.
Дом был старый, и половицы скрипели, заставляя вибрировать струны пианино, а папа перенес моего ангела, чтобы сохранить его в безопасности.
Эрик был обыкновенным сновидением, олицетворяющим мою мучительную тоску и чувства к Лукасу. А Чарли, в отличие от других детей, вместо воображаемого друга решила завести воображаемого врага. И все эти глупые байки о нашем поместье знал каждый второй, поэтому она вполне могла подхватить их от одноклассников.
Зедоком она всего лишь заполняла пустоту в своей жизни, которая с недавних пор начала ее коробить, а самовнушение превратило невидимого слона в комнате в такого же невидимого мужчину в маске.
Все время, на протяжении которого я находилась в комнате Чарли и вытаскивала двойные простыни из корзины для белья, мне дико хотелось включить музыку или еще что-нибудь. Все, что угодно, чтобы заглушить тревожные мысли и странные голоса в голове.
Напевая себе под нос, я забыла о ситуации с пианино и принялась заправлять постель Чарли.
Музыка, играющая на чердаке, хоть и была бессловесной, но продолжала меня преследовать и никак не выходила из головы. В перерыве, пока сохло белье, я вытащила нотную тетрадь из портфеля и, неустанно напевая припев, расшифровывала загадочные ноты, словно древние руны.
Необъяснимая грусть пронизывала высокие и низкие ноты насквозь, однако погибшие на последней странице строки песни окутывала странная красота.
Хоть музыка к балладе так и не была дописана, я цеплялась за ее цельный припев, повторяя его разными слогами и поднимая простыню высоко над кроватью, чтобы потом она мягко обрушилась на матрас. Однако через мгновение после того, как она приземлилась, ощущение покалывания в позвоночнике, будто за мной наблюдали, вернулось.
Повернувшись, я остановила взгляд на выдвинутом стуле, который находился в углу. Ближе к изножью кровати Чарли. У меня создалось впечатление, будто кто-то специально выдвинул его, чтобы лучше видеть Чарли, пока та крепко спит.
Папа.
У него больше не было проблем со сном, но если он начинал бродить по дому ночью, то всегда заходил к нам, чтобы убедиться, что с нами все в порядке.
Несмотря на то что я продолжала петь, мое внимание было приковано к кончикам пальцев, крепко сжимающим края белой простыни. Я с любопытством посмотрела на стул и, недовольная тем, как на кровать легла простыня, снова ее взбила.
А потом, неожиданно для самой себя, я встряхнула простынью и опустила ее на стул, продолжая напевать припев.
Прямо на невидимую фигуру, сидящую там.
Загадочная фигура вскочила на ноги, сбросив простыню прежде, чем тонкий слой белой ткани полностью разоблачил ее очертания.
Но я точно видела что-то, похожее на маску.
Неожиданно раздался пронзительный крик, и, лишь в последнюю секунду, оказавшись у перил лестничного прохода в состоянии сильнейшего страха, до меня дошло, что его издала я.
Мое тело больше мне не принадлежало, ноги уносили меня от подстерегающей повсюду опасности, а разум пытался понять, как меня до сих пор не схватили и не ударили ножом. Или что пострашнее.
Рывком отворив входную дверь, я выбежала из дома, споткнулась о ступеньки крыльца и болезненно приземлилась на дорожку, чудом не врезавшись в булыжник. За это нужно было сказать спасибо моим ладоням.
Пошатнувшись, я начала ползти от раскрытой пасти входной двери, в которой ожидала увидеть что-то ужасное, готовое обрушить на меня свой гнев.
Я снова закричала в пустоту.
Там не было ничего. Ни в фойе, ни на лестнице.
Снова заставив себя перевернуться, я, шатаясь, поднялась на ноги. А затем побежала к своей машине, припаркованной на подъездной дорожке. Взявшись за ручку водительской двери, я с мучительным криком дернула ее. Стоп. Ключи. Они остались дома.
Вместе с моим телефоном.
Глава двадцать вторая. Зедок
О господи. Этот голос.
Проклятье. Неужели этого было мало?
Теперь всегда я буду слышать этот голос в своем опустошенном сознании?
Я не знал, куда она сбежала при виде меня. Однако точно знал, что дома ее уже не было. И сейчас, поднимаясь по лестнице для слуг на ее версию чердака, я твердил себе, что мне все равно.
Грязная ложь. Однако самообмана никто не отменял.
Предчувствуя нечто ужасное, быстрыми шагами я рванул к столу.
Моя музыка. Она исчезла. Стефани ее украла.
Разве при звуках первых нот я не понял, что она моя? Да, я никогда не слышал эту музыку своими ушами, но узнал бы ее из тысячи. Руками я ухватился за стол и, прежде чем осознал, что начал терять над собой контроль, отшвырнул его в дальний угол. Тут на всю комнату раздался оглушительный грохот, который, возможно, разрушил целое поместье. Так или иначе, никто этого не слышал.
Никто, кроме них.
Мои обличья. Теперь они разорвут меня в клочья?
Гнев это предвидел. Может быть, она обладала каким-то небесным даром, которого я не заметил? Не это ли пытался донести до меня Гнев? Почему я увидел лицо Стефани в его маске и почему появилась та новая фигура, так сильно напоминающая ее?
Юная Стефани привлекла бы мое внимание даже тогда, когда я был жив, но то, кем я стал после проклятия, без сомнения, заставило бы ее испытать дикое отвращение и сбежать навсегда. Даже если я испытывал к ней интерес.
По крайней мере, это было то, во что я был готов поверить любой ценой.
Но что теперь?
Голос Стефани. Он сотворил то, на что я не был способен. А именно, открыл мне глаза на горькую правду. И вот я здесь, с ужасом смотрю на то, что так долго не мог осознать.
Стефани. Стефани.
Как такое могло случиться?
Я снова воспроизвел события с момента нашей встречи и, переждав еще немного, позволил своим мыслям окунуться в поток неизбежных слов.
Ее фарфоровый ангел. Она обнаружила его в гостиной, как я и предполагал. И мое звучное прикосновение к пианино. Все это было сделано лишь с той целью, чтобы понять, насколько глубоко я проник в ее сознание.
Оттуда я проследовал за ней на второй этаж и в спальню Чарли, наблюдая за ее эмоциями, чтобы оценить успешные результаты своей новой стратегии. Там мною завладело желание до смерти ее напугать, но потом… Она запела. И необычайная сила музыки захлестнула меня до такой степени, что я не мог пошевелиться.
Соблазнительная и убаюкивающая мелодия, которую она сочинила для меня, была жалким звуком по сравнению с ее голосом.
Мои кости задрожали от ее припева, а в пустотелой груди разрослась жуткая боль от красоты ее голоса, выпотрошившего мои чувства.
В ее присутствии я стал уязвимым и совершенно обездвиженным. В полном ошеломлении я слушал и слышал только ее, но так и не смог понять, что она меня заметила. Я никак не мог абстрагироваться от сладкой мелодии, обволакивающей мои уши. Или, раз уж на то пошло, меня одолела даже проклятая простыня!
Что я буду делать, когда она придет? Есть ли хоть мизерный шанс, что она вернется?
Конечно, она вернется, идиот.
И когда она это сделает, все, что ты захочешь – все, чего ты будешь желать с этой секунды и до самой вечности – это слушать и чувствовать те невидимые и растворяющиеся в воздухе ноты, заполняющие пустоту, которой ты стал. Тот голос ангела, позволивший тебе побывать на небесах, которых ты никогда не увидишь.