Поздним вечером вернувшись из школы, я старалась не отходить от семьи ни на шаг. Пока мы с Чарли в гостиной делали уроки, папа продолжал соскребать старинные обои, а когда настала пора ложиться спать и мы с сестрой свернулись калачиком в постели, на всякий случай я решила сказать Лукасу о том, что у нас все хорошо.
На этот раз мне совсем не хотелось сопротивляться желанию заснуть, что я и так не смогла бы сделать.
И главной причиной был… он.
Я не знала, придет он или нет, однако все равно разволновалась, потому что встреча с Зедоком означала, что с Эриком случилось что-то ужасное.
– Ты… все будет нормально, – сказала я, нарушив безмолвную тишину. – После того, что случилось вчера, я совсем запуталась. – Он не ответил, и я занервничала. И вообще, таким тихим он не был ни разу за все время, а выражение его лица выглядело так, будто единственный призрак здесь – это я, поэтому, на секундочку задумавшись о том, что могла упустить что-то важное, я выронила: – Ты в порядке?
– Откровенно говоря, – наконец, он ответил не так хладнокровно, как раньше, – нет.
Я нахмурилась и неуверенным шагом приблизилась к нему. Сейчас почти все указывало на то, что Эрик был настоящим, как и мои странные сновидения, поэтому я совсем потеряла голову.
– Что-то не так, – сказала я, и мое сердце екнуло. – Я имею в виду, помимо проклятия. С тобой что-то случилось.
– Что-то… действительно случилось, – признался он.
Я пододвинулась к нему, и его раскрывшиеся от удивления губы сомкнулись. Даже когда я подобралась слишком близко, вместо того чтобы продолжить говорить, он впился в меня пристальным взглядом.
– Эрик, – выпалила я, опасаясь, что он так и будет молчать.
Тут его губы зашевелились, а лицо потемнело, словно небо, затянутое серыми тучами. Однако он вмиг спрятал свое хмурое выражение лица за маской безразличия и, нерешительно махнув рукой на бетонные стены, резко зашагал прочь, направляясь к заваленной подушками плетеной мебели в центре просторной комнаты.
– Тебе нравится? – спросил он.
– Нравится что?
– Оранжерея, – ответил он. – Я думал, тебе здесь понравится.
– Она… замечательная, – смущенно призналась я, размышляя над его предыдущими словами и слишком внезапной сменой разговора.
– Я не мог не заметить, как редко в этом огромном особняке тебе удается наслаждаться жизнью. У меня хоть и предостаточно времени и, допустим, я не жалуюсь на отсутствие комфорта, но согласись, в нем же страшно жить? И – да, я не могу принести тебе розы, но… как видишь, вполне могу телепортировать тебя в прекрасную оранжерею.
В ответ на это милое признание мне захотелось улыбнуться, но моя озабоченность происходящим не позволила этого сделать. И теперь к ней добавилось волнение, вызванное странным поведением Эрика.
– Глядя на тебя в объятиях тысячи роз, – продолжал он, не замечая моего замешательства, – я не верю своим глазам и задаюсь вопросом, действительно ли вся эта красота принадлежит только мне.
Я не была уверена в том, что правильно его расслышала, и нервно моргнула.
– Эрик, о чем ты говоришь? – с любопытством спросила я, порываясь узнать, действительно ли румянец на моих щеках был последствием моего визита или же так проявлялась его викторианская природа?
– Вчера ты вернулась домой с букетом роз, – сказал он, не осознавая, что его занесло не туда. Стоп, что происходит? Думай. – Это был подарок. Точно.
– Я взяла их у флориста.
– То есть купила?
На что он намекал?
– Ты тянешь время.
– Именно, – признался он, повернувшись ко мне спиной. Но его ответ нисколько меня не утешил.
– Почему?
– Потому что теперь, когда ты здесь, со мной, мне в миллион раз сложнее выразить то, что я чувствую.
Насчет не-ответов.
– Выплюни уже.
Он обернулся и мрачно на меня взглянул.
– Выплюнуть?
– Ага, – ответила я. – Это значит…
– Я догадываюсь, что это значит, – перебил он меня на полуслове.
– Тогда почему ты не можешь просто сказать?
– Потому что я боюсь того, что ты обо мне подумаешь, – незамедлительно произнес он. Ответ честный, но супербестолковый.
– У нас неприятности? – перешла я к делу. Рано или поздно кто-то из нас должен был это сделать. – Что будет со мной, папой и Чарли? Неужели уже слишком поздно что-то менять?
Пока он поворачивался ко мне лицом, подол его темного плаща кружился, словно буйный вихрь.
– Нет. Конечно, нет. В противном случае меня бы здесь не было.
– Я не понимаю. – От растерянности мои руки опустились по бокам. – Если ты застрял здесь из-за проклятия, то где бы ты еще мог быть? Почему ты не можешь мне сказать, зачем нам уезжать, и, что важнее, почему ты не хочешь, чтобы я тебе помогла?
– Я буду благодарен, если ты не станешь злиться и проявишь чуточку терпения. Ведь я здесь только для того, чтобы все тебе рассказать, – произнес он со знакомой ноткой хладнокровия в голосе, которая заставила меня прислушаться. Он немного подождал и, словно сдерживая свои эмоции, заговорил вновь: – Извини, что затянул с ответом. Но что мне оставалось делать, если, как только я открою тебе правду, ты сразу же уйдешь?
Его голос, который никогда не врал, затих на последнем слоге. Как будто после стольких попыток убедить меня покинуть дом он внезапно передумал.
– Ты… другой, – заметила я, изучая его одеяние, которое изменилось вместе с поведением. Теперь его твердую грудь украшал королевский темно-синий жилет с вышивкой, а шелковый галстук черного цвета сменился на белый. Безупречный черный фрак идеально гармонировал с брюками с высокой талией, а его черные лаковые туфли переливались в лунном свете, струившемся сквозь маленькие окошки, виднеющиеся из-за пышных кустов роз.
Раньше я сомневалась, что он мог стать еще очаровательнее, но теперь окончательно убедилась в обратном. Сейчас Эрику не было равных.
– Я другой, – согласился он. – Но как можно было не измениться после того, как услышал твое ангельское пение?
Ошеломленная его риторическим вопросом, я резко затихла.
– Ты слышал, как я пела?
Ненавязчивая улыбка растянула его алые губы, из которых прозвучал ироничный смех. С моей персоны его взгляд переместился на стену, увитую зелеными виноградными лозами.
– Твой бархатный голос захочет услышать и небесный ангел, и демон из ада.
И снова мои щеки охватил неистовый жар. Я скрестила руки в надежде, что этот жест меня утешит или защитит от его внезапной, но все же приятной лести. Однако ни того, ни другого не произошло.
– Стефани, – продолжил он, по-прежнему отводя от меня застенчивый взгляд. – У меня не получится описать словами, насколько уникален твой подарок. Но я был бы отпетым лжецом, да-да, лжецом, если бы не признался в том, как сильно мне хочется, чтобы, ради нас обоих, я никогда не слышал, как ты поешь мою музыку.
– Твою музыку? – Я настолько покраснела, что этого нельзя было не заметить. Видимо, во сне я смущалась не хуже, чем в жизни, и теперь стала такой же алой, как и окружающие меня розы.
– Смею сказать, что только Одиссею, кружившему над островом Сирен, было дано осознать всю глубину моего экстаза, когда я постиг совершенство твоей музыки, – продолжил он. Мне стало не по себе от слова «экстаз», и я поспешила прикрыть лицо рукой в надежде спрятаться от его испепеляющего взгляда. Вероятно, в его время это слово не было таким же непристойным, как сейчас. Или… было?
– И, наоборот, – заговорил он снова, – только утопающий мог постичь такую невероятную агонию, которую я испытал тогда, когда ты от меня сбежала.
От его неожиданного признания я вздрогнула.
– От тебя?
– Прости, я не хотел тебя напугать, – сказал он.
Я кивнула, но тут же потерялась в лабиринте его слов.
– То есть ты имеешь в виду, что это был ты?
Вмиг он опустил глаза и посмотрел в сторону, жадно глотая воздух в поисках ответов, которые не мог мне предоставить. Но затем я вновь почувствовала на себе его настороженный взгляд, полный зловещей тьмы и неразгаданных тайн.
– Стефани, – сказал он. – Я пришел сообщить… что скрыл от тебя всю правду об этом месте. И о себе. А сейчас боюсь за тебя больше, чем когда-либо.
Если бы под простыней был он, а не Зедок, тогда… неужели на одну причину для нервного срыва стало меньше?
– Фигура под простыней, – произнесла я. – На ней была маска.
– Да, – презрительно ответил он.
– Зедок носит маску, – продолжила я.
– Да, – снова подтвердил Эрик, и этот вечно повторяющийся ответ, состоящий из двух букв, разжег пламя моего разочарования. Но затем я окончательно сошла с ума и поддалась течению нашей беседы.
– Эта музыка не может принадлежать тебе, – настаивала я. – Бумага совсем старая, а записи свежие.
– Да, потому что я только что их сделал.
– Нет же, – возразила я. – Это невозможно.
– Я здесь, чтобы сообщить тебе это.
– Ты хочешь сказать, что все слова Лукаса о проклятье и других вещах – правда?
Его лицо вдруг сморщилось от пронзительной боли.
– Скажу тебе честно: я не совсем понимаю, с чего начать. Этот юноша о многом тебе поведал. Признаюсь, я не хотел, чтобы ты об этом узнала, но не знал, почему. Но только до вчерашнего дня, когда все вдруг стало совершенно ясно. И я осознаю, что не вправе требовать от тебя понимания и сочувствия, особенно если учесть, что мы так редко с тобой виделись. И все же, после десятилетий одиночества и вечной тишины, наши беседы превратились в самую сладкую мелодию для моего сердца.
Моргнув несколько раз, я снова покраснела.
Иногда то, как он говорил, словно сочиняя стихи на своем непонятном языке, пробуждало во мне желание переосмыслить сказанное. И частенько мне казалось, что его слова можно воспринимать по-разному. Но, минуточку, неужели он только что признался в том… что я ему небезразлична?
Но этого все равно было мало, чтобы объяснить его неспособность сказать мне то, что он хотел. И если он не собирается говорить начистоту, может быть, я смогу догадаться сама?