– Да, он ведь постоянно улыбается, когда ходит вокруг тебя на цыпочках, – ответила я. Почему бы не выпустить немного коготки?
Глядя на меня, она закатила глаза, и, когда я решила, что зашла слишком далеко, толкнув маму медведицу на грань ярости, Шарлотта рассмеялась.
– Я тебя умоляю. Думаешь, он о тебе не говорит? – атаковала она. – Думаешь, я не знаю, что твои волосы пахнут, как «океан в полночь» или что-то типа того? Хоть я и сказала ему, что, скорее всего, это просто кокосовый лосьон для волос.
Постойте-ка. Лукас, что, говорил обо мне? Такие вещи? Шарлотте?
Я хотела задать ей вопрос, который еще не успела сформулировать в голове, но Шарлотта подняла указательный палец, останавливая.
– Вот тебе краткий рассказ о нас с Лукасом, – она словно прочитала мои мысли, потому что их непонятные взаимоотношения мучили меня с самого начала. – Летом мы встречались, но это была та еще нелепая заварушка, и мы расстались. Теперь он влюблен в тебя и постоянно болтает только о тебе, что порядком надоедает.
– Но ты…
– Ты не нравилась мне, потому что казалась осуждающей лгуньей, – разговорилась она. – Но Лукас утверждает, что ты классная, а твой дом на самом деле может быть порталом в ад, и мне искренне жаль. Поэтому, если нам все-таки придется подружиться, чего я не могу обещать, ты будешь обязана одолжить эту рубашку.
Я успевала только поддакивать, потому что не могла поверить своим ушам.
– Кроме того, – сказала она командным тоном, выпятив одно бедро и уперев в него руку, – не знаю, что между вами двоими происходит, но он уже скоро вернется к нам, поэтому постараюсь выразиться попроще. Либо вступай в нашу команду, либо проваливай, но Лукаса оставь в покое. Я никому не позволю его обижать.
Через минуту Лукас снова к нам присоединился, и угрожающий взгляд Шарлотты, скрывающийся под мерцающими тенями, остановился на мне, прежде чем перейти на него:
– Это сидр?
– Д-да, – ответил Лукас.
Шарлотта схватила напиток и сделала глоток.
– На вкус, как вы двое.
С этими словами она ушла, прихватив с собой сидр.
– Боже. – Лукас снова провел рукой по волосам.
– Эм. Просто ей нравится моя рубашка.
– Слушай, – сказал он. – После этой песни мне нужно будет уйти, потому что начнется полуфинальный отбор. Но пока нам никто не помешал, можно задать тебе вопрос про… выходные? То есть я понимаю, что у тебя действительно много забот, но… я бы хотел узнать, можем ли мы, э-э… мы в смысле ты и я. То есть… только ты и я. Мы могли бы…
– Да, – ответила я.
– Эм-м. Но я даже не…
– Мой ответ – да, – повторила я. – Что бы ты ни предложил. Я согласна.
Лицо Лукаса озарилось радостной улыбкой.
– Правда? Ты это серьезно?
– Ага, – подтвердила я и тоже улыбнулась. Разве могло быть иначе, если благодаря Шарлотте я поняла, какое место занимаю в его жизни? Место, которое, несмотря на долгое ожидание ее одобрения, оказалось именно там, где мне и хотелось. В его сердце.
– Это… – Он заливисто рассмеялся. – Просто чудесно.
Взяв меня за руку, он снова притянул меня к себе, а его бесконечное тепло поглотило меня во всех смыслах.
Впервые за несколько дней в моей душе воцарился покой, и я снова прижалась щекой к его груди, ощущая бешеный стук его сердца. Я не сдержалась и усмехнулась. Неужели он волновался настолько сильно? Или это были последствия обычной радости? А может, сразу все.
Пока играла музыка, Лукас снова меня закружил, и тогда я заметила Шарлотту, которая проводила время возле столика с закусками.
Наши взгляды встретились, и она отсалютовала мне сидром, словно произнося «так-то лучше», прежде чем осушить свой бокал с напитком и уйти прочь.
Тем вечером я поздно вернулась домой, поэтому мне пришлось отчитываться перед отцом.
Да, мне было весело. Да, там было много людей. Да, мы с Лукасом танцевали. Да, я увижу его снова – в пятницу, а если повезет, то это будет свидание.
После того, как папа демонстративно перечислил все «за» и «против», он, явно втайне радуясь этой новости, дал свое благословение. Но потом на меня посыпалось еще больше вопросов, чего и следовало ожидать. Например, куда мы поедем, заедет ли Лукас за мной, сообщу ли я ему о том, что в полночь должна быть дома. О, и еще он спросил, пытался ли Лукас меня поцеловать.
– Без обид, – сказала я ему, помогая собирать мусор, – но это не твое дело.
– Ага, – эхом отозвался голос Чарли, которая забавлялась с планшетом. – Это не твое дело.
– Маленькому Скайуокеру лучше следить за собой, – сказал папа.
– Между прочим, Лукас тебе понравился, – напомнила я ему.
– Это было до того, как он попытался поцеловать тебя.
– О, боже, – сдалась я. – Он не пытался меня поцеловать, ясно? Мы не целовались.
И это была правда. После того, как Лукас и Шарлотта заняли первое место в танцевальном поединке, мы впятером вышли на гравийную стоянку, чтобы отпраздновать это грандиозное событие. И пока Патрик и Уэс обсуждали, на какое оборудование следует потратить денежный приз, Лукас с Шарлоттой рассказывали о других танцорах и о том, как они с небольшим перевесом обыграли пару из Рэдклиффа.
А я слонялась возле ребят, словно праздничный воздушный шар, который был доволен тем, что, хоть и не был частью команды, но официально его нельзя было исключить из отряда. И почему что-то должно поменяться через неделю? Однако сегодня ночью я почувствовала, что это неизбежно.
– Прямо-таки не целовались? – настаивал папа. – Точно?
– Точно, – заверила я.
– Ага, – ответил папа, а затем раздраженно добавил: – Да что, черт возьми, с ним такое?
Вскоре после этого я подняла сонную Чарли, радуясь, что папа разрешил ей не ложиться спать и дождаться меня, чтобы я уложила ее в свою кровать. Почистив зубы, мы обе вернулись в мою комнату, и Чарли, которая, к счастью или к худшему, уже привыкла спать у меня, устроилась на своем обычном месте с Чекерсом.
Пока лежала рядом с ней и смотрела на паутину трещин в потолке, я снова задумалась о том, о чем меня спросил отец. Если бы сегодня вечером Лукасу представился шанс, он бы меня поцеловал? Может быть, стоило спросить, планирует ли он целоваться в эту пятницу?
При мысли о том, что он наклоняется и прижимается своими мягкими губами к моим, я ощутила приятное покалывание в груди. Но потом, неожиданно для самой себя, в голове всплыли воспоминания о другом юноше, который пытался меня поцеловать.
Эрик.
Увижу ли я его сегодня вечером? Что бы я ему сказала, если бы могла?
Придется рассказать ему обо мне и Лукасе. Наверное, как и Лукасу о нем.
Вдруг вокруг меня воцарилась безмолвная тишина, которую нарушало лишь ритмичное дыхание младшей сестры. Повернув голову набок, я взглянула на дверцу шкафа, которую теперь обязательно закрывала перед тем, как заснуть. Я хотела, чтобы все было именно так, и изо всех сил старалась не думать о фигуре, которую нарисовала Чарли.
Эрик. Две ночи назад он пытался мне что-то сказать, но не смог.
Хотя он также сказал, что ему не следовало «так нагло» снова нарушать мой сон, но мне хотелось верить, что он все равно вернется. Эрик уже признался в том, что я ему по-своему небезразлична. Но я не понимала, что он имеет в виду. Наверное, я и сама была к нему неравнодушна. По крайней мере, мне очень хотелось ему помочь.
Когда Эрик сказал, что найденная мною нотная тетрадь принадлежит ему, он подразумевал, что музыка также была написана вручную.
Я не привидение.
Слова Эрика вихрем пронеслись в моей голове, наводя на мысли, которые ужасно меня пугали. Тем не менее, он же не имел в виду, что Лукас говорил правду? Или все-таки?..
– Эрик, – пробормотала я себе под нос. Слышал ли он меня? – Нам нужно поговорить.
Я пристально наблюдала за дверцей шкафа в ожидании, что оттуда кто-нибудь выйдет. Однако ничего не произошло. Но я продолжала смотреть до тех пор, пока сон не обуздал меня и мои веки наконец не сомкнулись.
Глава тридцать вторая. Зедок
Она была дома уже несколько часов.
Сидя на плетеной кушетке в окружении мертвых роз моей сестры, в дверях я заметил фигуру в маске. Она была одета в черно-белый костюм средневековой знати, дополненный нарядной шляпой с перьями. На черно-белом лице, напоминавшем придворного шута, сияла зловещая ухмылка, а руками фигура тасовала белую как падающий снег колоду карт.
– Сказать, где она была? – спросила маска.
– Нет, – ответил я, сожалея о том, что в качестве тихой гавани выбрал зимний сад. Мои маски старались держаться подальше отсюда, однако там была только одна дверь, и эта черно-белая маска заперла ее на ключ.
– Не ври, – сказала она, быстро перекидывая карты из одной черной перчатки в другую. – Иначе бы меня здесь не было.
– Меня не интересуют твои игры, – ответил я. – Уходи прочь, Обман.
– Может, и уйду, – сказал он, встряхивая ладонями с тихим звоном скрытых колокольчиков, – спустя некоторое время.
Я не мог успокоиться, поэтому перебрался сюда, чтобы оградиться от дома и, что важнее, от самой Стефани, но маска открыла мне глаза на горькую правду. Я действительно хотел знать, где Стефани была в тот вечер. Но… не оттого ли, что я и так догадывался, с кем она провела время?
– Недавно я подслушал сквозь стены, как она беседовала с отцом, – сказал Обман. – Оказывается, она была на школьных танцах. – Он соорудил из игральных карт веер и грациозно взмахнул им. – Спорим, ты не знаешь, с кем.
Затем Обман достал одну карту из колоды и протянул мне ее рубашкой вверх.
– Мне все равно, – сказал я.
– Вообще-то, нет, – настаивал он и, перевернув карту, открыл валета червей. – Нам тоже не все равно. А ты просто боишься показаться неравнодушным.
– Просто я знаю, что мне это не дозволено, – резко произнес я, наконец разорвав замкнутый круг его слов, что было не так-то просто.
– То, что тебе нельзя, еще не означает, что это невозможно, – возразил Обман. – А вообще, почему это тебе должно быть все равно? – решил он меня подловить. – Потому что ты покойник? Или потому что ты ходячий мертвец? Или потому что твое лицо…