— Трус? — не понял Дикон. — Ты трус?!
— Забыл, что Суза-Муза устроил, когда я помиловал Ворона? Дескать, я испугался дуэли с кэналлийцем! Я испугался! Да если б не послы, не крыса эта агарисская и не жезл, Алва был бы уже в Закате…
— Не был бы, — устало перебил Робер, — но сейчас Ворон ни при чем. Дикону незачем смотреть на самоубийцу. Я схожу в Багерлее и все засвидетельствую.
— Ты не супрем, — Альдо не смотрел на Ричарда, и это было хуже всего, — и никогда им не станешь. Ты — Первый маршал, твое дело — воевать; проиграешь сражение — будешь наказан. Сегодня наказан будет Окделл. Супрем не должен опускаться до ссор с узниками. Супрем не должен превышать своих полномочий. Супрем должен уяснить, что он не сам по себе: захотел — поругался с Олларом; захотел — погулял под ручку со Штанцлером… Герцог Окделл, перед короной, перед законом все узники равны, а ты что творишь? Одних доводишь до самоубийства, а с другими мало что не целуешься… Тебе, часом, не Штанцлер подсказал потребовать у Оллара письмо?
— Нет! Мы с эром Августом ни о чем таком не говорили…
— А о чем говорили? — Альдо требовал ответа, но ответить означало подвести друга и выдать тайну королевы… Если сюзерен или Робер проговорятся, Катари все поймет. Она не простит ни герцога Окделла, ни эра Августа. Ричард щелкнул каблуками:
— Я прошу разрешить мне… удостоверить персону самоубийцы. И я прошу принять мою отставку.
— Тебе был задан вопрос. — Пальцы сюзерена выстукивали по крышке стола тревожную дробь. — О чем ты столько времени говорил с этим гусем?
— Это… Наш разговор носил… был личным. Граф Штанцлер выразил мне сочувствие в связи с постигшей меня утратой.
— Ты врешь, — глухо сказал Альдо. — Что ж, я давно подозревал, что преданность, настоящая преданность в нашем мире свойственна лишь собакам и… иноходцам. Можешь оставить свои тайны при себе, я не желаю их знать, но Штанцлера ты навещать больше не будешь. Если понадобится удостовериться, что он не сдох и не собирается вешаться, я отправлю к нему Карваля.
— Он не повесится, — вмешался Робер. На скулах Эпинэ горел нездоровый румянец — похоже, он опять заболевал. — Альдо, если тебе кто и верен, то это Дикон, но Штанцлера… герцог Окделл считает своим другом и другом отца, хотя тот, когда Эгмонт погибал, сидел в столице с…
— Со Спрутом, — закончил сюзерен. — Окделл может дружить хоть с гусем, хоть с павлином, но Повелитель верен анаксу и только анаксу. Истинные Создатели, что вы оба творите?! Повелитель Молний оправдывает Алву, словно… какой-нибудь захудалый дворянчик, лишь бы про него плохо не подумали! Маршал Великой Талигойи не в состоянии пристрелить свихнувшегося убийцу, который, между прочим, явился умирать… Повелитель Скал не делает ничего, когда должен делать, и мы имеем Дору и побег Алвы. Потом делает, когда его не просят, и мы имеем мертвого Оллара…
— Дору предотвратить мог только ты, а заговор Придда прозевали все. — Иноходец не только верен, он еще и справедлив! — Надо было не Халлорана тайком вызывать, а Карваля за кошками не гонять. Давенпорт, которого ловили… Он еще призрачней Сузы-Музы, от того хоть вирши имеются.
— Уймись, — чуть повысил голос сюзерен, — и займись делом, а еще лучше — пойди и выспись. На тебя гневаться и то не выходит. И не вздумай лезть в Багерлее. Это приказ.
— Хорошо, но пусть Оллара опознает какой-нибудь Карлион.
— Иди спать, маршал. Даю тебе восемь часов. На отдых!
— Альдо…
— Окделлу не пятнадцать лет, он повидал побольше Карлиона. Все, Эпинэ, пошел вон, иначе упеку в Багерлее. Отсыпаться…
— Не надо меня защищать. — Ричард посмотрел Иноходцу в глаза. — Я видел мертвых, и потом я пока супрем.
— Таковым и останешься, — неожиданно усмехнулся сюзерен. — Смерть Оллара не повод прогонять Окделла, и вообще… Чего бы вы оба ни натворили, других Повелителей у меня нет. И других друзей тоже, а у вас нет другого государя.
— И не будет, — твердо сказал Дикон. — Порукой этому наша кровь.
Птичий щебет, музыка, свет, смех… Островок красоты и радости в море смерти. Если б не Капуль-Гизайли, Робер вряд ли бы пережил эту зиму, сохранив рассудок. Иноходец спасался у Марианны и ее барона всякий раз, когда становилось невмоготу. Как сегодня.
— Эпинэ! — Радушный и раздушенный хозяин раскинул ручки с тщательно отполированными ноготками. — Мой дорогой Эпинэ! Именно сегодня и именно сейчас, когда я думал, не подать ли мне после ужина «Слезы радости»… Это судьба!.. Нет, это больше, чем судьба, это то, что в древности называли «неотвратимым». Мы будем пить «Слезы радости» и слушать мой новый концерт. Готти, уйди! Уйди, я сказал… Оставь мою пряжку… Несносное чудовище! Что подумает о тебе Эвро?
— К ноге, Готти! — Марсель Валме в роскошном камзоле цвета опавших дубовых листьев приветливо поклонился. — Герцог, вы появились удивительно вовремя. Мы думаем составить после ужина партию.
— Вынужден отказаться, — развел руками Робер, — к десяти должен быть во дворце.
— Ох уж эти маршальские обязанности! — скорчил рожу Валме. — Где был мой разум, когда я по доброй воле полез в ошейник?! Барон, как вы думаете, что на меня накатило?
— Скука и праздность, мой друг, — незамедлительно откликнулся Капуль-Гизайль. — Две сестры, что влекут неразумных за горизонт. Если б вы всерьез занялись музыкой или изучением антиков, вам бы не захотелось вдыхать ароматы придорожных трактиров и слушать звон клинков…
— Думаю, вы правы, но как эти сестры порой надоедают! — Валме рассмеялся и подхватил Робера под руку. — Идемте же! Засвидетельствуем почтение дамам, сколько бы ножек и хвостиков у них ни было! Готти, верни барону пряжку и возьми пряник… Вот так. Умница!
В этом доме не огорчались и не задумывались, даже составляя заговоры. Капуль-Гизайли жили единым мигом, ничего не оставляя про запас. Это не было благодатью и не было покоем, но на Изломе покой невозможен. Робер рассмеялся, глядя, как барон, склонив голову в паричке и выпятив губы, изучает обмусоленную пряжку. Вернувший добычу Готти басовито гавкнул, вильнул пушистым обрубком и устремился в глубь анфилады. Барон вытер руки платочком и позвал камердинера. Валме потянул Повелителя Молний вслед за псом, болтая о львиных собаках и нагрянувших к Коко чудаках, отрицающих не только Создателя, что еще можно понять, но и старину Валтазара!
— Они уморительны, — утверждал Марсель. — Представьте, они тащат со стола не только вино, что не ново, но даже рафианскую воду. Я думаю, это от избытка отрицания…
Бывший любовник Марианны ничуть не переживал об утрате своих позиций в золотистом особняке, он вообще был человеком добродушным и совершенно не злопамятным. Приглядевшись как следует к свежеиспеченному послу, Робер понял, что злиться на него еще глупей, чем на Клемента. Валме-Ченизу угрем выскальзывал из неприятностей не потому, что был трусом или негодяем, он просто не понимал, что война, присяга, любовь, наконец, — это серьезно. Любопытство гнало его вперед, но едва требовались хоть какие-то усилия, граф-виконт с обворожительной улыбкой ретировался. Если его вынуждали, он доставал шпагу, которой владел более чем недурно, но предпочитал заканчивать дело миром и попойкой. С Валме было на удивление легко, и Робер понимал престарелую урготскую принцессу, усыновившую бездельника.
— Не понимаю я ночных дежурств. — Покончив с философией, Ченизу перескочил на караульную службу. — Бодрствовать в обществе хорошенькой дамы естественно, но в обществе солдат и начальства?! И еще эти ваши переодевания… Четырежды в сутки менять штаны и камзолы, причем в строго определенном порядке! Не иметь выбора в одежде и распорядке дня — это сущий ужас. Дипломатия предпочтительнее, хотя Алве и его новому порученцу нравилось воевать… Что ж, каждому свое, но мне вас сегодня жаль.
— Только сегодня? — усмехнулся Робер.
— Если завтра вы снова займетесь глупостями, я вас снова и пожалею. Вместе с баронессой. Слишком часто покидая тех, кто вам искренне рад, вы рискуете. К вашему отсутствию могут привыкнуть. Я вас предупреждаю, если вы еще не поняли.
— Теперь понял, — кивнул Эпинэ и внезапно добавил: — Прошлой ночью покончил с собой Фердинанд Оллар. Повесился.
— Неприятно, — посочувствовал Валме, — но закономерно. Берите бокал. Вы знали покойного?
— Видел. — Раз пять до мятежа и трижды после. Во время отречения, на эшафоте, на суде… Те, кто считал Фердинанда ничтожеством, имели к тому все основания. Еще вчера Робер думал так же, но теперь бывшего короля стало жаль. Покончить с собой — трусость. Как правило — трусость, но Оллар трусил, когда пытался выжить. Умерев, он развязал руки и регенту, и Ворону… Воевать за отрекшегося короля тяжело, другое дело — ребенок.
— Фердинанд был добрым, — Марсель поднял бокал, — а добрый король — это страшное зло. Если он не в Рассвете и при нем нет подходящего злодея. И все-таки жаль…
— Жаль, — эхом откликнулся Иноходец. Фердинанд был добрым и слабым, и еще он родился не в той семье, сам мучился и другим мешал. Робер тоже занял чужое место, и тоже не по своей воле. Все, чего хотел Повелитель Молний, — это перевалить ношу на более подходящие плечи, а таковых все не находилось… Разве что Левий, но встречи с кардиналом под личным запретом Альдо, как и встречи с Катари. Сообщат ли сестре о Фердинанде? Решать Левию, но лучше не скрывать…
Прыжок завидевшего возлюбленную Готти оказался роковым. Пес лишь слегка задел Робера, но этого хватило. Красное вино залило не только пол, но и камзол Валме. Тот покачал кучерявой головой и достал платок.
— Судьба наказывает нас за неуместную чувствительность. — Глаза Марселя придирчиво разглядывали пострадавший рукав. — В жестокое время надо смотреть не в прошлое, а по сторонам. Душа моя, Готти нанес вам очередной ущерб.
— Готти не первый щенок, разливающий в моем доме вино, — Марианна была в любимом платье Робера — лимонном с черной отделкой, — вам ли это не знать?
— Готти сожалеет, — заверил хозяйку и окружавших ее кавалеров Валме, — но его оправдывает то, что им движет любовь. Причем трагическая.