Врача? Кому? Зачем?
— Монсеньор, я послал за врачом. — Карваль. Как всегда деловит и спокоен. Или нет?
— Правильно. — Нужно подойти и посмотреть. На обоих. Конь мертв, Альдо шевелится. Неужели выживет?
— Монсеньор, — понижает голос Никола, — во имя Создателя, зачем вы приехали?
— Разве непонятно? — Чей это голос? — Я приехал, чтобы убить лошадь.
Часть 4«ПРАВОСУДИЕ»[8]
Глубина нашей скорби об утрате друзей
сообразна порою не столько их достоинствам,
сколько нашей нужде в этих людях,
а также их высокому мнению о наших добродетелях.
Глава 1Ракана (б. Оллария)400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров
Крови не было. Совсем. Бледность и неподвижность превратили бы Альдо в упавшую статую, если б не скребущие камень пальцы. Сюзерен лежал на влажных плитах даже без плаща и смотрел в небо широко открытыми глазами. Дикон принялся стягивать с себя камзол; стало больно. Очень. Но юноша продолжал то ли расстегивать, то ли рвать тугие петли.
— Оставь! — прикрикнул Мевен. — Его нельзя трогать! Врач уже идет.
Конечно! Тут же брат Анджело, тот, что лечит Катари… Дикон и сам звал врача, когда напал Моро. Мориск-убийца… Теперь Ричард знал, что значат эти слова, но какой страшной ценой. Сколько проболеет сюзерен? Переломов вроде бы нет, но бледность и одышка! Смотреть и то тяжело, а ведь не успей Эпинэ…
— Где он?
Брат Анджело. Опять хмур и недоволен, но свое дело он знает. Грузная серая фигура заслоняет лежащее тело. Рядом Пьетро и Карваль… Коротышка был честен, он пытался остановить государя. Южанин знал лошадей и не знал о Силе Раканов, а она почти предала. Пусть Альдо не сломал шею и не угодил под копыта, но Моро его сбросил у всех на глазах. Катари испугалась и уверилась в своей правоте. Теперь она ничего не скажет, хотя… Крик про браслет Октавии должен что-то значить…
Ричард посмотрел на террасу. Катарина Ариго все еще была там, стояла, вцепившись руками в перила. Солнце играло на волосах, превращая пепел в золото, но женщина вряд ли понимала, что простоволоса. Катари не отрывала глаз от склонившегося над Альдо серого врача. Она молилась за сюзерена, хоть и винила его во многом… Несправедливо винила.
— Доктор, что нужно… делать? — Мевен всего лишь гимнет-капитан, но заговорил с медиком он. Не выдержал молчания Повелителей.
Брат Анджело оставил Альдо и подошел к сгрудившейся возле Моро свите. На ярком свету врач казался старше, чем в прошлый раз, и выглядел усталым и раздосадованным.
— Лука седла попала не совсем в живот, а в правое подреберье, — почти шепотом произнес он. — Я подозреваю разрыв печени и повреждение крупных сосудов…
— Но ведь крови нет, — пробормотал Карваль. — Совсем нет. Как же так?
— Ее и не может быть. — Голос врача окреп, став уверенным и равнодушным. — Кровоизлияние внутреннее, на это указывают все признаки — бледность, испарина, учащенное дыхание. Я бессилен, дети мои. Нам остается лишь молить Создателя…
Пьетро, словно того и ждал, взялся за четки и забормотал по-гальтарски. Язык древнего величия в устах монашка казался кощунством. Мевен сжал кулаки, Карваль опустил голову, Робер даже не шевельнулся. Альдо скрыл от него затею с Моро, потому что не хотел спорить, но кто-то ведь послал за Иноходцем. Наверняка Карваль. Это все, что он мог сделать для своего короля, а все, что успел Робер, — пристрелить убийцу… Ричард Окделл не сделал и этого, хотя мог, должен был убить Моро, едва того привели. Это вызвало бы гнев сюзерена, но спасло бы ему жизнь.
Альдо пошевелился. Он пытался поднять голову, голубые весенние глаза смотрели осмысленно и твердо. Он все еще был государем. Другом. Храбрецом. Он был самым живым из тех, кто толпился вокруг. Неужели ничего нельзя сделать? Можно!
— Алва! — потребовал Ричард. — Пусть приведут Алву… Святой Алан, что вы смотрите? Скорее!
— Ты что? — полушепотом спросил Робер. — Зачем?
— Ворон умеет лечить… Не хуже морисков! Я знаю…
— Лечить Альдо? — с горечью напомнил Иноходец. — Ворон не святой Оноре, и потом… Тут никто ничего не сделает, Дикон. Тут только не трогать. И ждать…
— Алва знает морисские секреты. — Робер давно ни во что не верит. — Он… Он лучший врач, чем этот… этот монах. Приведите Алву!
— Нет, — тихо, но отчетливо произнес сюзерен, — мы не желаем его видеть. Отойдите, вы загораживаете солнце.
Какое чистое лицо — ни ссадины, ни синяка. Это не может быть смертью. Не может!
— Сколько?
Хриплый шепот Мевена и короткий, безжалостный ответ:
— Полчаса, может быть, час.
Один несделанный выстрел, и конец всему! А ведь Катари говорила, умоляла, предупреждала. И Карваль говорил, а они понадеялись на Кэртиану.
— Эпинэ! — позвал Альдо, шаря взглядом по золотым от солнца крышам. Дик оттолкнул монаха и склонился над сюзереном. На чистом лбу выступила испарина, губы стали серо-синюшными.
— Альдо! Альдо, я тут… Тебе что-то нужно?
Лицо сюзерена исказила гримаса.
— Приведите Эпинэ, — потребовал он. — Мне нужен Эпинэ. Только Эпинэ…
— Я здесь. — Робер опустился на колени и отбросил пистолет, который все еще сжимал в руке. Сталь глухо стукнула о камень. — Не шевелись. Будет хуже.
— Знаю. — Это даже не бледность. Лицо заостряется, синеет, а сюзерен еще говорит. И улыбается бескровными губами Роберу. Только Роберу, остальных не существует. Никого… — Эпинэ, — велит Альдо, — найди Матильду… И увези в Сакаци. Этот… Альберт вас… не выдаст… Уезжай сегодня же… Сейчас! Не вздумай… возиться с этим городом… и спасать всяких ублюдков. Пусть сами выбираются… как хотят.
— Хорошо, — обещает Эпинэ, — я ее отыщу.
— Она здесь… Разнеси этот вертеп по камешку, но найди… Если ей так… нужны эти ублюдки… Темплтон с доезжачим… не трогай их… Альберт примет всех… Понял?
— Да.
— Сегодня! — еле слышно требует сюзерен. Он дышит все чаще и все быстрее, на темных губах розовеет пена. Неужели он не вспомнит? Не простится?
— Дети мои! — мягкий отвратительный голос. Карваль и Мевен расступаются, пропуская человечка в сером. — Сын мой… Я пришел дать тебе утешение…
— Убирайся, — шепчет государь кардиналу с его голубем и с его Создателем. — Крысенок…
Яростный взгляд рвется к небу, в котором в бездне света кружит одинокий ворон. Он все видит, он запоминает….
— Старые боги такое же дерьмо, как и Создатель! — Все труднее разбирать слова, все страшней и непонятней лицо. — Такой же обман! Нет ничего… Ничего! Кроме жизни и нас! Только мы…
— Создатель, прости ему, — бубнит не ушедший кардинал, — ибо безумен… Он ведь безумен?
— Да, — с готовностью лжет врач, и Ричард хватается за кинжал, но клинка нет. Есть тупая боль, мгновенно ставшая невыносимой.
— Держите себя в руках, Окделл. — Мевен! Хватает за плечо, перед глазами взрываются искры — белые, багровые, отвратительно зеленые. Кружатся, как комарье на болоте, и звенят — тоненько, жалобно, жутко.
— Что с вами? Вы ранены? Вам плохо!
— Оставьте! Пустите меня! Пустите меня к Альдо!
Боль все сильнее. Дышать трудно. Сердце? Неважно… Сейчас ничего не важно, кроме сюзерена и нахлынувшей пустоты. Камни под ногами или болото? Тошнотворная зелень, лилии, не прекращающийся мерзкий звон. Может, это сон? Это должно быть сном. Кошмаром, который начал Рамиро.
Что-то мягкое под ногами. Летит навстречу. Падение. Всплеск боли. Зеленая мгла рассеивается. Он лежит на конском трупе. Черном, теплом. Это Моро. Он убил не только Альдо. Он убил великую анаксию… и герцога Окделла!
— Робер. — Крик это или шепот? — Робер Эпинэ…
Оттолкнуться от вороной твари, вскочить, несмотря на боль, броситься на голос. Это сюзерен? Этот, с багрово-синим лицом и пеной на губах?! Как жутко, как чудовищно жутко…
— Не ты!.. Эпинэ… Где Эпинэ?
— Я здесь.
— Окажи-ка мне услугу… Напоследок… Понимаю, это будет… не лучший твой выстрел.
— Альдо!..
— Я приказываю! — произносят уже черные губы. — Лучше покойником, чем никем… Не анаксом… Мы ошибались, Робер… Я ошибался. Мог бы и догадаться… Если такие Повелители, то… Ничего нет… И не надо!
Несвязные, почти непонятные слова, пена на губах, судорога…
— Стреляй, раздери… тебя кошки! Видишь же…
— Никола, — Эпинэ рывком оборачивается, — одолжи…
— Герцог, — шепчет лекарь, — осталось не более четверти часа. Он сейчас… потеряет сознание.
— Трусишь, Эпинэ? — Совсем чужое лицо. Какое оно страшное! — Представь… что я… лошадь… Еще одна.
— Карваль!
— Пожалуйста, монсеньор!
Можно остановить, ударить по руке, заслонить собой, принять пулю, уйти вместе с сюзереном. С Гальтарами. С Золотой Анаксией…
— Спасибо, Эпинэ… Матильда… Теперь Матильда…
Выстрел. Белое облачко дыма и улыбка. Последняя улыбка и последний взгляд. Обращенный к Иноходцу.
— Нет, — с отчаяньем произносит тот, — не теперь. Сперва — Оллария.
Настроение у Марселя было отменным. С самого утра и до обеда, когда со стены в очередной раз грохнулась треклятая маска, повредив не менее треклятую статуэтку. Горестно ахнул барон, взвыла Эвро, и началось… Коко то воздевал руки над лишившимся уха мраморным флейтистом, то хватался за золотую рожу, проверяя, все ли с ней в порядке. Левретка не унималась, Котик присоединился к рыдающей даме. Оценив преимущества тихих человеческих обмороков, Марсель ухватил львиного волкодава за ошейник и выволок в гардеробную, но тут за дело взялись философы. Валме мог поклясться, что ничто матерьяльное на них не падало, но троица словно с цепи сорвалась. Видимо, вина лежала на перегруженных селезенках и поваре Капуль-Гизайлей, способном склонить к обжорству самого Валтазара.
Блестя глазами и брызгая слюной, философы набросились на дикарское преклонение перед бессмысленными и уродливыми кусками железа и камня. Коко