— Ваше высокопреосвященство… — Даже знай Левий, где принцесса, письмо писать не ему. — Вы знаете, где она? Я про ее высочество…
— Я могу сказать, где ее нет. — Кардинал вперил взор в какие-то ростки. Кажется, в лилии. — Матильда Алати не возвращалась в Агарис и не приезжала к брату. Будем надеяться на лучшее.
— А что для нее лучшее? — не выдержал Робер. — Пусть они и рассорились, все равно…
— Все равно погибший — ее единственный внук, — безжалостно закончил кардинал. — Остаться одной в таком возрасте страшно. Чудовищно страшно, но лучшим для принцессы, и не только для нее, остается жизнь. Жизнь — величайший дар и величайший долг. Это я и вам напоминаю, герцог. На всякий случай.
— Я не собираюсь прыгать с крыши, — огрызнулся Иноходец и, пытаясь загладить грубую глупость, признался: — Не могу себе позволить. У меня — гарнизон и…
— Теперь вы видите, как важно выяснить, что мы можем доверить друг другу, а что нет? — строго спросил Левий. — Я мог бы перечислить тех, о ком вы собирались молчать, по крайней мере мне так кажется, но жить нужно отнюдь не ради кого-то… Живущих «ради» лично мне хочется выпороть. Они унижают само бытие и ставят других в положение вечных должников. Правда, требующие гоганский процент за то, что ростовщики чувств человеческих называют любовью или дружбой, еще опаснее.
Кардинал поджал губы, словно у него требовали платы за непрошеную и ненужную любовь, и направился прямиком к блестящей мраморной скамейке. Мокрой, но Левий все равно уселся, предварительно смахнув капли извлеченным из рукава платком. Робер остался стоять. Государственный изменник, мятежник, Первый маршал узурпатора, еще раз государственный изменник, узник, член регентского совета почти бездумно подставил лицо солнцу, ощущая себя вылезающей из земли лилией.
— Похоже, вопросов мне не дождаться. — В голосе Левия послышалась насмешка. — Не везет мне с откровенностью. То не могу на нее решиться, то она приходится не ко времени.
— Зачем вы втянули в заговор Катари? — спросил кто-то голосом Робера. — Неужели нельзя было обойтись?
— Можно, — не стал вдаваться в подробности Левий, и Робер почувствовал себя ослом. Потому что вспомнил суд и ночь после суда. Сестра была слабой, больной, несчастной, но она оставалась королевой Талига. И она бросилась спасать Талиг. Сама.
— Как она узнала?
— Вускерд потребовал разговора с регентом Талига и королевой. Алва не мог никого принять по причине отсутствия, это сделала Катарина. Потом она потребовала привести к ней генерала Карваля. Дальше, полагаю, объяснять не требуется.
— Нет. — Можно было и самому догадаться. О мэтре Инголсе знал только Никола. — Мевен пришел к вам сам?
— Да. Вашего ареста он перенести не смог. Захватить временщиков в присутствии послов предложил именно Мевен. Взять дворец было просто, удержать горожан от бунта сложнее, но Карваль и Халлоран обещали и это. Мы не знали другого — с чего начинать переговоры. Предложенное мэтром Инголсом решение снимало все вопросы…
— Ваше высокопреосвященство…
— Да.
— Вы знаете, что я готовил мятеж? Я и Карваль.
— Я надеялся на это, — просто сказал кардинал. — Собственно говоря, других надежд у меня не оставалось. Если б Альдо Ракан потребовал королеву Талига, мне пришлось бы дать бой. К счастью, он потребовал коня.
Черноволосый человек, на мгновенье прильнувшей к иссиня-черной гриве… Обещание сохранить. Выстрел. Он не клялся Эгмонту сберечь Дикона, просто сделал то, чего не мог не сделать.
— Рокэ Алва знает… про Моро?
— Нет, — отрезал Левий и поднялся. — Если я начинаю сожалеть об Агарисе, значит, я замерз. Давайте пройдемся.
Они прошлись. Вдоль ажурной решетки, за которой лежала пропасть. Слепо улыбались солнцу статуи, лезли из черной, привезенной из Варасты земли будущие цветы, весело блестели лужицы, заходились в исступленной весенней радости голуби и воробьи.
— Я вам должен быть благодарен, — наконец выдавил из себя Эпинэ. — Я благодарен, но не надо было… Ворон должен знать, как было с Моро. Знать все.
— Когда-нибудь вы поймете, что нельзя натягивать свою совесть на весь Талиг. — Кардинал в очередной раз тронул голубя на груди и нахмурился. — Пока же перейдем к делам насущным. Рокэ Алвы в Нохе нет.
— Да, я помню, — кивнул Эпинэ, — он уехал к армии.
— Я на это надеюсь. — Левий наклонился, поднял комочек земли и принялся разминать. — Алва покинул Ноху, никого не поставив в известность, и сделал это не вчера.
— Как? — не понял Робер.
— Мне бы тоже хотелось знать. — Кардинал отряхнул ладони. — Герцог был серьезно болен. Настолько, что во время проверок пришлось подменять его одним из офицеров. Потом ему стало лучше, хотя выглядело все это ужасно. Врач не мог понять, в чем дело, но в том, что это не притворство, он убежден.
— Алва не стал бы притворяться, — полушепотом произнес Робер, понимая, что ему становится страшно. — Болезнь походила на горную лихорадку?
— Она ни на что не походила. Ни на что известное медицине и церкви… Алва, когда приходил в сознание, говорил, что нужно лежать и ждать. И он лежал и ждал, пока не исчез. Внутренняя охрана оказалась пьяной, внешняя ничего не видела и не слышала. Я не знаю, что лгать Ноймаринену и лгать ли, но иметь дело нам предстоит именно с ним.
Понадобился весь ужас последних дней, чтобы Дикон понял, о чем предупреждал Рамиро. Вернее, не Рамиро, а сам Ричард. Просто во сне мысли и наблюдения принимают чужой облик. Это не Вешатель говорил с герцогом Окделлом, а сожженное завещание, прикинувшееся сыном исполнившего приказ полукровки. Чудовищный приказ. Можно уничтожить бумагу, но не деяние. Один Эрнани за всех своих потомков отрекся от силы, другой — от короны. Сюзерен попробовал вернуть утраченное и был убит. Именно убит. Кэртиана помогала Альдо, пока тот спорил с Эрнани Последним. Она желала, чтобы Раканы вернули трон, а сюзерен захотел еще и Силу. И погиб.
Мир Гальтары навеки канул в прошлое, но не Золотая Анаксия, ведь она держалась на Повелителях. Они были изначальны, Раканы явились потом. Теперь Скалы, Молнии и Ветер должны стать тем, чем были созданы… Четверо Повелителей, четыре царства, четыре Силы, четыре реликвии-ключа и нечто замыкающее цепь и доверенное Раканам. Оно существовало, в этом Дик не сомневался, и оно, скорее всего, попало к Франциску вместе с короной и мечом.
Теперь Ричард жалел, что поддержал ложь про якобы найденный в гробнице браслет. Именно о браслете кричала Катари, пытаясь остановить Альдо. О браслете… обручающем с Силой! Королева убеждена, что реликвия найдена, а она может оказаться где угодно. Хоть на дне Данара, хоть в какой-нибудь пещере, хоть у до странности легко расставшегося с жезлом Левия, иначе зачем бы кардиналу понадобились кости безбожника и блудницы? Франциск Оллар обожал жену, он похоронил ее в древнем храме не просто так… Марагонец наверняка спрятал в гробнице Октавии свою удачу.
— Господин Окделл, Август Штанцлер готов покинуть Багерлее.
Делать тюремщику замечание Ричард не стал, все равно болван эра Августа больше не увидит.
— Проводите графа Штанцлера к моей карете. — Выказывать подлинные чувства перед туповатыми служаками юноше не хотелось, но еще меньше хотелось оскорбить бывшего узника холодностью. Равнодушный покой преддверья тюрьмы и так казался насмешкой, хотя насмешкой может обернуться все. Кроме любви.
Дежурный сержант распахнул дверь, стали видны переступавшие с ноги на ногу лошади. Застоялись… И тени стали длиннее. Выйти из Багерлее всегда трудней, чем войти.
— Я ранен, помогите мне, — велел Дикон бывшему гимнет-сержанту. Отец при необходимости всегда обращался к капитану Руту и даже подшучивал над своей хромотой. Лучше смеяться над собой самому, чем ждать, когда засмеются другие. Этот совет следует вспоминать почаще.
Камердинером черно-белый вояка оказался неважным. Когда Ричард откинулся на кожаные подушки, на глазах у него были слезы, но юноша заставил себя подвинуться, освобождая место эру Августу. Сломанная ключица не желала, чтобы хозяин двигался, но ее не спрашивали ни Тристрам с Краклом, ни сам Дикон. В дверцу заглянул еще один гимнет. Доложил, что господин Штанцлер здесь. По-хорошему следовало встретить бывшего кансилльера у кареты, но прыжок наземь был последним, на что сейчас отважился бы Ричард.
— Эр Август, — окликнул юноша, — простите, что не выхожу. Рана. Гимнет-сержант… Сержант поможет вам сесть. Мы проводим вас до самого дома.
— Благодарю, мой мальчик, — донеслось снаружи. — Не волнуйся, я еще не совсем превратился в развалину.
Штанцлер и в самом деле обошелся без помощи — при Раканах кости узникам не ломали, но при Катари узников не останется вообще. Невинных узников.
Освобожденное место не понадобилось. Бывший кансилльер устроился напротив, и Дик велел ехать. Тряхнуло, и юноша невольно закусил губу. Эр Август внимательно сощурился.
— Ты неважно выглядишь, — решил он. — Это не только боль потери… Ты ранен, тебе надо лечь.
— У меня нет времени болеть, — признался Ричард, — и потом, это всего лишь ключица… Месяц без седла, и все пройдет.
— Да, — подтвердил эр Август, — в юности раны заживают быстро. Телесные раны.
Ричард зря опасался неловкости и непонимания. Зря думал, как и что говорить, Штанцлер был из тех немногих, кому объяснения не нужны.
— Перт сказал, — негромко добавил он, — что твой король погиб и что я освобожден по приказу регента. Мне подумалось, что это дурная шутка, но я видел приказ. Как вышло, что его подписала Катарина? Это… это противозаконно!
— Она, — начал Ричард, чувствуя, как к лицу словно бы прижали смоченное в кипятке полотенце, — она… У нее будет ребенок… Мальчик. Он — наследник Карла, а она с ним — одно целое.
— Тонкий ход, — задумчиво произнес эр Август. — Младший брат и наследник недееспособного короля должен стать регентом, но не может, так как, в свою очередь, недееспособен. Зато дееспособна его мать, образующая с сыном одно тело. Право исходит от ребенка, дееспособность от матери… Эту ловушку подготовил великий юрист. И велики