— Мы виноваты оба. — Врать не хотелось, вот не хотелось, и все тут! — Я знал про Варасту не хуже Альдо…
— Ничего-то вы не знали, — скривился Левий, — иначе бы не вернулись. Вернее, не поехали бы. Вы помните некоего Хогберда?
Хогберд… Тот же Кавендиш, только умный. Он не полез в Ренкваху, а сбрил бороду и удрал. Хогберд не вернулся в Талиг, как Каглион с Сарассаном, а остался в Агарисе. Такие переживают всех, обрастая золотом, как салом.
— Так помните или нет?
— Альдо его терпеть не мог, — громче, чем следовало, сказал Эпинэ. — Матильда, та Хогберда принимала. Кажется, он помогал ей сбывать драгоценности. У него были знакомые скупщики и ростовщики.
— У него были знакомые в гайифском посольстве, — уточнил Левий, — у его вятейшества, разумеется, тоже. Началось с малого — юный Альдо явился к гайифскому послу и объявил, что свергнет Оллара, но ему нужны деньги и армия. Гайифцы посоветовали заручиться поддержкой внутри Талига. Принц попробовал.
— Я помню, — кивнул Робер. — Этим занимался Хогберд. Мы, кто уцелел, писали домой, не могли же мы не писать…
— К вашим письмам прилагались письма принца. Или принцессы. Альдо Ракан не любил давать обязательств и при этом был довольно-таки находчив. Подделать собственную печать и подпись — что может быть проще? Расписки-подделки позволяли играть с гайифцами, не попадая при этом в зависимость. Так, по крайней мере, казалось Альдо. Он и в самом деле не любил Хогберда. Если б имперцам пришло в голову стребовать долг, принц от всего бы отказался, обвинив барона в подлоге. Тем паче письма принцессы Хогберд и в самом деле подделывал. С благословения внука — Матильда ни о чем не догадывалась.
Интригу прекратил его высокопреосвященство. Он желал примирения двух церквей и к тому же… покровительствовал Матильде Алати. Адриан отобрал у гайифцев расписки принца. Досталось и Паоне, и самому Альдо, но принцесса, к сожалению, ничего не узнала. Внушения хватило на три года, потом Адриан заболел. Когда стало ясно, что Эсперадор не встанет, заговорщики взялись за старое.
Кардинал замолчал. Робер тоже молчал, пережевывая услышанное. Так могло быть. Так наверняка и было, но гайифцы могли интриговать до посинения. Дело решили гоганы, и это они нашли Первородного, а не Первородный их.
— Вы не так удивлены, как я опасался. — Кардинал привычно тронул своего голубя. — Вы знаете что-то, чего не знаю я, но это уже не столь важно. Меня беспокоите вы, а не интриги Ракана. К счастью для всех, покойного.
— Что сделал Адриан с расписками Альдо? — ушел в сторону Робер. — Сжег или… передал вам?
— Ни то, ни другое. — Левий зачем-то провел рукой над своим коленом. — К сожалению. Вы ведь знаете, что такое Орден Истины?
— Да. — Вдаваться в подробности Иноходец не стал.
Странный звук… Да нет, ничего странного… Просто у кардинала на коленях устроилась кошка. И урчит.
— Интерес Адриана к наследнику Раканов разбудил интерес магнуса Клемента. — Улыбка кардинала была отнюдь не голубиной. — Интерес магнуса Клемента втянул в игру меня. Я обещал Адриану позаботиться о ее высочестве, но о делах Альдо его святейшество умолчал. Видимо, решил, что дело прошлое. В результате я ограничился тем, что поселил возле дома принцессы надежного врача.
— Это он узнал «сонный камень»?
— Да. Адгемар выбрал удачный яд.
— Адгемар? Какой Адгемар?.. Кагетский?!
— Разумеется. У казара не осталось другого выхода. Отказать Гайифе он не мог, ссориться с Талигом не хотел. Что ему было делать? Устранить повод, благо выборы нового Эсперадора требовали его личного присутствия.
Адгемар был достойным внимания господином. Когда он прибыл в Агарис, за ним и его людьми наблюдали многие. Один из доверенных слуг казара, гуляя по городу, забрел в лавку кондитера. Того самого, что испек злополучный пирог. Это выглядело случайностью — любой человек вправе захотеть сладкого…
Адгемар на вершине призрачной башни. Адгемар на террасе среди оранжевых роз. Среди военачальников на Дарамском поле… С развороченной пулей Ворона головой… Предатель. Хитрец. Умница. Казар не желал, чтобы кто-то копался в древних тайнах, но хотел получить деньги, а может, золото на этот раз ничего не решало. Адгемар попытался остановить Шар Судеб и не смог, как не смог Енниоль, а до него Адриан… Нет, главное не это, главное — Альдо. И яд. Когда умер Удо, казар давно был в Закате. Не Бурраз же отравил тюрегвизе…
— Граф Борн умер от сонного камня. Здесь, в Олларии…
— Альдо Ракан был неопытен, но очень талантлив, — чуть ли не с восхищением сказал Левий. — Он спросил у врача, где можно найти этот яд. Врач не ответил, но принц не привык сдаваться. Этот яд особо ценили адепты Истины. Вы встречались с ними дважды, но ваш сюзерен успел навестить торквинианцев не менее одиннадцати раз. Что вы знали об этом?
— Ничего. Когда это началось?
— Не знаю. Принц Ракан как таковой начал меня занимать после инцидента с собакой, но встреча, о которой донес мой человек, не походила на первую.
— Гайифа не платила Адгемару. — У Левия кошка, у тебя — Клемент, уж не предзнаменование ли это? — Ему заплатили гоганы. Они хотели получить то, что называли первородством, и Гальтару и за это обещали престол. Альдо принял их условия. С «истинниками» он тоже договорился. Эти требовали Ноху и все то же доэсператистское старье. Зато Адгемар не советовал трогать то, что спит…
— Все это прекрасно, — почти равнодушно заключил кардинал. — То есть, разумеется, это кощунственно и многомерзко, но мы отвлеклись. Робер, неужели вы продолжаете считать другом человека, фигурально говоря, торговавшего за вашей спиной вашей же душой? И неужели вас удивляет, что ваша душа сочла сделку незаконной и взбунтовалась? Можно оплакивать бешеную собаку. Убить, но оплакивать, потому что собака не повинна в том, что ее укусила другая бешеная собака. Вас, продолжай вы идти за Альдо Раканом, следовало бы убить, но вы были бы достойны слез. Альдо Ракан не достоин ничьей скорби, хотя его, к несчастью, оплачут.
— Если б я мог… — Ореховая настойка начинала брать свое — кабинет его высокопреосвященства заволакивался дымкой и по-кошачьи урчал. Нет, это урчала кошка, непонятно как оказавшаяся у лица Робера. — Если б я мог отвезти вас к Матильде. Чтобы вы были рядом, когда она узнает…
— Это невозможно, — отрезала кошка и посмотрела голубыми человеческими глазами. — Вы не можете оставить Олларию. И я не могу. Долг перед множеством горожан и солдат не важнее совести только потому, что он и есть — совесть. По крайней мере для вас… Поймите же это наконец! Для этого вы, слава Создателю, достаточно пьяны.
Алва полулежал у ручья, опустив правую руку в воду. Напротив сидела лягушка и не боялась. Она герцога просто не видела. Эти твари видят только то, что двигается. Откуда Марсель это взял, он забыл, но Ворон был неподвижен и смотрел на мир сквозь лягушку. Сквозь Марселя он смотреть не мог при всем желании, так как офицер для особых поручений торчал за маршальской спиной, где его и укусил кто-то вроде слепня. Кровопийце чужая неподвижность не помешала, напротив. Молчать и сочувствовать чужим утратам, когда чешется, Марсель так и не выучился. Он выругался. Вышло сразу жалобно и убедительно. Валме напомнил себе принцессу Елену, когда бедняжка ждала «черного гостя». Стало смешно, но зуд никуда не исчез.
— В чем дело? — Стрелять Ворон не собирался, как и оглядываться.
— Слепень, — честно признался Валме. — Пока один, но сейчас слетятся.
— Копытка. — Кэналлиец кивком указал на веселенькие листочки у ручья. — Натритесь. Должно помочь…
— Но не от голода. Господин Первый маршал Талига, вам не кажется, что пора завтракать?
— Мне кажется, что пора ужинать. Вам. — Алва небрежно плеснул водой в лягушку. Та плюхнулась в воду. Полетели брызги.
— Я готов! — отрапортовал Валме.
— Ну так отправляйтесь, — разрешил Алва.
— Прислать вам Шеманталя-младшего?
Маршал снова плеснул водой, на сей раз в подвернувшуюся стрекозу. И снова попал. Над ухом отвратительно загудело — слепень не заставил себя долго ждать. Валме вздохнул и полез за копыткой, чавкая по скрывавшейся под травкой грязи и безжалостно топча незабудки и что-то желтое и не столь романтичное. Солнце клонилось к закату, в животе урчало, на краю луга маялись адуаны, а Ворон сидел у ручья, как какой-то найер. Смерти короля, за которого он собирался на плаху, маршал почти не заметил. Смерть коня превратила его в камень. Вот и понимай этих великих…
Копытка пахла резко, но приятно. Похоже благоухали рафианские специи, которыми в Валмоне натирали мясо. Отринув низменные мысли, Валме размял в пальцах несколько листков, провел влажной ладонью по шее и за ушами и решительно направился к Ворону.
— Как хотите, — объявил он, — но оплакивать животное дольше, чем монарха и кардинала вместе взятых, — государственное преступление. Тем более без касеры.
— Сейчас государственное преступление оплакивать кого бы то ни было. — Ворон пошевелил воду. В Урготелле он шевелил угли. — Пить и плакать будем позже. Когда все кончится.
— Вы забыли сказать: если доживем, — уточнил Марсель.
— Если не доживем, пить и плакать будут другие. Моро должен был погибнуть и погибнуть именно так. Леворукий берет свое, когда хочет, а не когда ему швыряют долг в лицо. Вам не надоело за мной таскаться?
— Ваше общество придает жизни остроту и смысл, к тому же дело не в вас. Мне не нравится, что в Олларии не осталось цветочниц и что туда наползли философы. Я хочу вернуть все как было.
— Боюсь, еще одного Килеана-ур-Ломбаха вам не найти.
— И не надо! Когда я говорю «как было», я имею в виду после дуэли в Нохе, а никак не до. Уродам в столице делать нечего, разве что на кладбище.
— Тут вы ошибаетесь, — Ворон провел мокрой рукой по волосам, — когда уродцы, которым не стать в столице ни первыми, ни четвертыми, прекращают грызться за право ходить в первой сотне и принимаются искать первенства в захолустье, державе конец. Не из-за падальщиков, конечно. Те всего-навсего чуют, что гигант свое отжил, и спешат отгрызть свой кусок… От трупа. Если верить ызаргам, Талиг еще жив. Я хочу проехаться вдоль реки. Составите мне компанию?