женщина берет девушку под руку и ведет ее к выходу.
Подходит другая девушка, ростом еще ниже предыдущей, худая, с лицом, загорелым от солнца, с потусторонним холодным и безразличным взглядом, грустным и неподвижным.
Монах повторяет ту же самую церемонию. Но в тот момент, когда мать девушки, стоящая поодаль, подает мелкую серебряную монету, девушка делает странное движение. Она устремляет взор к небу и начинает смеяться прелестным звучным смехом. Сначала смех похож на всхлипывание и вдруг становится ясным, как-то глубоко осмысленным. Точь-в-точь как на сцене, когда героиня смотрит с презрением на неверного любовника. Ее кто-то соблазнил, а потом бросил, как ненужную вещь.
Этот звонкий смех говорит: "Ты думаешь, я страдаю? Ну нет! Мне стоит только пальцем поманить, знаешь сколько парней за мной побежит! Не думай, что я останусь одна".
В ее тупо устремленном взгляде сквозит безумие. В глазах одновременно отражаются и отчаяние и счастье. Девушка невнятно грозит монаху, словно это он виновник ее горя:
— Так знай же! Я еще выйду замуж! Выйду! Выйду!
Потом резко поворачивается и идет вместе с матерью, но смех ее быстро затихает, голова никнет.
— Разве может быть праздник без певца? — смеется бабка Мерджанка.
Шум, крики, песни, пылающее летнее солнце, синее небо, густой воздух, который опьяняет и кружит голову.
Толпа любопытных слушает Геро Чуба, известного всей околии. Он сидит на стуле, поставленном на стол. На коленях у него гармоника. Зажмурив глаза, он поет, красный и потный, волосы свисают у него на лоб, откуда, вероятно, и пошло его прозвище "чуб", и поет он донельзя фальшиво, но с лирическими переливами в голосе. Это нравится публике, которая слушает его, затаив дыхание. Он сам сочиняет слова и подбирает к ним мелодию, или печальную, или "геройскую", сообразно содержанию.
Он скорее не поет, а протяжным голосом рассказывает о молодой вдове, которая семь лет творит поминки по своему мужу и поливает его могилу, пока не вырастет на смену ему сын. Злые люди колдовством насылают на нее тяжелую болезнь. Следует описание болезни и смерти вдовы в день свадьбы ее сына.
Некоторые женщины плачут. Песня затрагивает их затаенные чувства.
Певец бередит уснувшие горести этих честных людей, изнуренных трудом и тяжестью жизни. Начинается песня о бедняке Георгии, который играл на свирели для своей зазнобы Доны, дочери богача. Но ее отец упрятал его в солдаты. Описываются страдания Георгия. Он становится вестовым ротного командира, и "капитанша" ему говорит: "Сходи, Георгий, на базар, купи мне сладких персиков", — и прочее. Слушатели увлечены, захвачены. Сердца, трепеща, сжимаются.
Слышны голоса:
— Какую-нибудь геройскую, Геро!
— Какую-нибудь о казаках, о России!
Геро улыбается, польщенный успехом и вниманием, затем, откашлявшись, запевает:
Пишет письмо Сулейман-паша
Падишаху в Стамбул-город:
"Ты пришли, пришли мне, султан Азиз,
Девять полков злых янычаров
И еще столько же черных арапов,
Черных арапов, свирепых черкесов
Да с кривыми саблями турок-горцев,
И тогда я ударю на Шипку, в Балканы,
И разобью проклятых московцев…"
Но отвечает султан Азиз
Черными буквами на белой бумаге:
"Делай что хочешь, Сулейман-паша,
Не пускай вниз лютых московцев,
Ведь московцы — великая сила.
Они могут дойти аж до Стамбула,
Сокрушить мусульманскую веру".
Песня эта длинная, в ней много приключений. Прежде чем письмо дошло до Стамбула, пало девять коней, и еще девять коней, пока был получен ответ. Султан Азиз отказывает в помощи, потому что московцы со всех сторон грозят Турции. Он надеется на англичан и немцев, к которым отправил сановников просить о помощи против "московской силы".
Большинство слушает терпеливо, долго. И мужчины и женщины не отрывают глаз от певца, который растягивает гармонику, покачивается над ней, потом поднимает голову и смотрит вверх на синий небесный свод. Голос его становится еще протяжнее, глаза совсем зажмуриваются. Это знак, что он дошел до самого патетического места.
Публика просит еще. Она увлечена словами певца о могуществе России, эти слова западают ей прямо в сердце.
Слышатся голоса:
— Про повстанца Велко!
— Про казнь Васила Левского!
Певец ставит гармонику рядом с собой, шарит за поясом и, достав тонкий цветной платок, вытирает им потное лицо. Потом берет одну из лежащей перед ним кучи небольших книжек и показывает окружающей его толпе. Это, как он объясняет, "песенник", где собраны самые лучшие его песни.
— Тут есть песни для всех — для женщин, для мужчин, для девушек, для парней, для брошенных возлюбленных, для вдовцов, для разведенных, — от всех горестей помогают. Цена десять стотинок или два яйца.
Заманчивые книжки переходят в руки главным образом молодых женщин и девушек, которые смущенно кладут на стол темную медную монету или спасительные два яйца. Певец собирает их, несколько стесняясь и смутно сознавая, что искусством торговать не следует, но что иначе не получается.
Чтобы заглушить этот свой внутренний голос, он снова берет гармонику и запевает перед очарованными слушателями:
Годы суровые,
Трудные годы!
Рядом прошли вы
Или по мне?
Солнце клонилось к западу. Здесь и там некоторые приехавшие из более отдаленных сел уже запрягают лошадей. Торговцы дерут горло — у них еще остались непроданные товары. Мы тоже направляемся к нашей повозке.
И Тошо и я, мы оба очень довольны. То и дело толкаем друг друга локтями.
— Смотри, смотри!.. — тихо шепчем, чтобы не привлечь внимания. Иногда исчезаем в толпе, осматриваем наиболее интересные для нас вещи: говорящего попугая, белую мышку, которая вытаскивает "счастье", обезьяну Мики перед цирком "Балкан"…
Вдруг из ворот монастыря появились высокие хоругви, сопровождаемые группой монахов в полном облачении, с крестами в руках. Они пели молитвы и махали кадилами.
Тошо крикнул:
— Смотри, смотри!
— Молебен о дожде! — отозвалась бабка Мерджанка, глядя на хоругви.
Шествие прошло сквозь толпу, от нее отделились люди и пошли следом за процессией. Они шли, крестясь и глядя на безоблачное синее небо, щелкали языком и снова крестились.
Общее внимание привлекала внушительная фигура монаха, который шел впереди всех. Высокого роста, с длинной черной бородой и кудрявыми волосами, одетый в парчу, с большим золотым крестом в руке, он был похож на библейского пророка.
— Отец игумен, — с уважением сказала бабка Мерджанка. — Авось господь услышит его молитву, — она посмотрела на небо, — ведь вон какая сушь стоит…
Действительно, над полем висела тонкая пыль от высохших дорог и выжженного жнивья, через которую косые солнечные лучи проходили, как сквозь сито, и терялись вдалеке. Земля томилась от жажды, хлеба стояли низкорослые. С жатвой медлили, в надежде, что вот-вот пойдет дождь и зерно успеет налиться.
Шествие с хоругвями обогнуло площадь и вышло на полевой простор. Люди следили за ним, защищаясь от солнца ладонями, поглядывали на небо и недоверчиво качали головой.
— Молчит пророк Илья… — печально сказал кто-то. — Словно онемел…
— Как знать… может, запил… ведь свежее виноградное сусло поспело…
— Если будем надеяться на Илью-пророка, плохо нам придется… — сказал низенький человек, длинноволосый, с непокрытой головой.
Народ посмотрел на него с любопытством. Хотя все были согласны с ним, но его неверие вызвало усмешки.
— Именно так! — продолжал он убежденно. — Нельзя обманывать себя глупыми суевериями. Ведь наука…
— Ты знай свое дело, учитель, — прервал его пожилой человек в шароварах, с соломенной шляпой на голове, — бывают и чудеса… В позапрошлом году вот так же вышел поп молебен служить, и тут как хлынет ливень…
— Наука не признает таких вещей, — не сдавался человечек. — Отчего происходит засуха? Это выяснено. Где есть леса, там и дожди… А у нас — смотрите — ни деревца кругом…
Я и Тошо слушали спор и, безусловно, были на стороне длинноволосого человечка. Христоско молчал, видимо, стеснялся перед этими взрослыми людьми.
— Ты, учитель, прав, — сказал примирительно крестьянин в соломенной шляпе. — И я так же думаю, но… Темный народ! Ты теперь где? В Арапове?
— Нигде, — сокрушенно ответил учитель. — Уволили меня.
— Да ну? За что?
— Не пляшу под их дудку, вот за что…
Крестный ход удалялся в поле. Шествие следовало за поворотом дороги, шло вдоль нив и межей, потом спустилось в какую-то лощину и исчезло из глаз. Исчезли и отблески хоругвей.
"Неужели, — размышлял я своим детским умом, — игумен и монахи могут по своему желанию вызвать дождь, как доярка молоко из коровы?" И опять прокрадывается какая-то смутная мысль, а может быть…
— Ну, довольно болтовни, — строго сказала бабка Мерджанка. — Вечереет, пора в путь…
Мы с Тошо слушали разговоры окружающих, все время узнавая что-то новое, о чем мы никогда раньше не слыхали, поэтому старались насколько возможно замедлить отъезд.
Народу стало меньше, многие уже уехали. Но шум все возрастал. Продавцы кричали отчаянно, настойчиво, стараясь распродать оставшийся товар.
— Только пять левов! Вместо десяти! Кто купит, сбережет деньги!
Вот и наша повозка… Воронок мирно дожевывает сено, фыркает, переступает с ноги на ногу. Встряхивает головой, машет хвостом, с нетерпением ожидая, когда иноходью помчится по ровной дороге. Ведь это истинное удовольствие для каждой лошади.
Мы прощаемся с людьми вокруг нас, которые тоже запрягают лошадей, и трогаемся в путь. Воронок, навострив уши, прислушивается к другим звукам, звукам притихшего поля.
Нас нагоняют другие подводы. Незнакомые люди машут нам руками и платками.
— В добрый час! Будьте здоровы! Хорошего урожая!