Чтобы его испугать, я стал раскачивать дерево. Он заплакал, но продолжал тянуться к груше. Я снова изо всех сил затряс ствол. Владко вдруг потерял равновесие и полетел вниз. На миг задержавшись на первом суку, он перевернулся и рухнул на землю.
Из носа у него сразу хлынула кровь. Мгновение он лежал неподвижно. Меня охватил страх. Но затем тотчас же он испустил такой громкий и душераздирающий крик, что я не заметил, как очутился на улице.
А отец? Ведь узнавши, как было дело, он меня не только отругает, а пожалуй, и отстегает ремнем. Страх возмездия гнал меня все дальше. Меня грызла совесть, я мучился, вспоминая, как малыш ударился о землю и, вероятно, сильно ушибся. А кровь перестала литься или он что-нибудь здорово себе повредил? Опустив голову, я шагал по теплой и мягкой пыли, не зная, куда иду.
Очутился перед домом крестного дяди Марина. Здесь ли Янко?
Он здесь. Но странно, в доме творится что-то необычное. Приходят разные люди, они чем-то встревожены, невеселы.
На дворе сидит крестный дядя Марии. Он задумчив, но спокоен.
— Правда ли это?
— Правда, — цедит он сквозь зубы.
— Смотри-ка ты, — говорят собравшиеся, прищелкивая языками. — И кто это подложил нам такую свинью?
— Ну кто, известно кто! — Крестный затянулся, выпустил дым и прибавил: — Длинноносый Бурбон. Ведь как трудно было Стамболову добиться, чтобы того признали великие державы. А теперь… Вот корми собаку, а она тебя облает.
— В нижнем конце села собираются черные души с ружьями, — замечает пожилой мужчина, которого я раньше не видел. — Тебе, Марин, не плохо бы на день-два спрятаться… Ты у них на примете.
— Ба, — через силу улыбается крестный. — Я тоже ее достал. — И он показывает прислоненную к колодцу берданку. — Пускай приходят.
Я рассказал Янко случай с Владо. Он засмеялся, а потом упрекнул меня:
— Разве можно из-за одной груши…
— Да, из-за одной груши, в том-то и беда.
— Отец у тебя строгий.
— Ой… и не говори!
Видя, что здесь у людей свои заботы, я ушел.
Крадучись, миновал несколько безлюдных улочек и перелез на турецкое кладбище, чтобы наискосок добраться к Тошо. Я шел между склонившимися в разные стороны надгробными камнями и провалившимися могилами. Все это выглядело запущенным. Я представил себе, что Владо уже умер и моя мать склонилась над телом.
Тут я проскользнул в тесную дверь минарета и начал подниматься по кривым и узким лестницам. Выбрался на верхнюю площадку.
Передо мной открылось поле, потонувшее в зное августовского солнца. Под высокими ореховыми деревьями, вербами и тополями терялись дома, молчаливо приютившиеся между гумен и бахчей. А вот она, "птичья республика", и наш дом среди деревьев — я вижу только его красную крышу. Что там теперь происходит? На крик маленького Владо, наверное, прибежала мама, подняла его — и что меня ждет, когда я вернусь?
Солнце перевалило на запад, над всем полем лежало глубокое молчание. В этот миг быстро и тревожно зазвонил колокол. Он нарушил неподвижный покой и направил мои мысли в другую сторону.
К правлению общины, возле которого возвышались два серебристых тополя, стекался народ поодиночке и группами. "Баклага Йонко", — мелькнуло у меня в уме. Пал Стамболов! Народ собирают на митинг.
Я быстро сбежал вниз и у дверей мечети столкнулся с Хюсеином-ходжой. Он озадаченно посмотрел на меня, но я свернул через мост и вышел на площадь. Что он подумал? Хюсеин-ходжа уважал моего отца и, увидев, что я выхожу из мечети, шутливо погрозил мне пальцем. Затем также зашагал к площади.
Люди старались протолкаться вперед, и там, в первых рядах среди других ребят, стоял и глазел, разинув рот, Владко. Словно ничего не было! Я быстро обошел его сзади и ущипнул в шею. Он обернулся и не рассердился на меня, а даже засмеялся от радости, что меня видит…
Говорил Спас Гинев, новый временный староста. Стамболов больше не министр-председатель. Я внимательно слушал. Его царское высочество князь внял голосу народа и принял отставку Стамболова. (Я уже понял, что князь — это тот горбоносый офицер с мешочками под глазами.) Со вчерашнего дня Болгария имеет новое правительство. Значит, нами теперь будут управлять новые министры. Я слушал и впитывал в себя каждое слово, жаждал все узнать. Новое правительство, заявил Гинев, хочет дружить с Россией. Он говорил, что "русский народ пожертвовал жизнью двухсот тысяч своих храбрых сыновей за наше освобождение". А мы ему отплатили "черной неблагодарностью". Я старался понять смысл этих слов. Что это за неблагодарность и почему она черная, а не белая или красная. "Мы отвернулись от него и оскорбили его разговорами о "Задунайской губернии"[48]. А что значит губерния и почему "Задунайская"?
Мне не все было ясно, но главное я понял: ведь мой отец тайно читал русские книги, он говорил, что русские книги мудрые, русский язык звучен, и, стоя среди комнаты, читал Христоско Мерджанову из Пушкина:
Как эта лампада бледнеет
Перед ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Христоско тоже читал русские книги. В этом поощрял его мой отец. Тут я вспомнил, как он порадовался, когда однажды увидел, что я читаю по складам "Боярина Оршу" в русской хрестоматии. "Слава богу, что ты наконец занялся чем-то путным", — сказал мне тогда отец.
Спас Гинев прервал мои мысли, внезапно возвысив голос, и народ закричал:
— Долой Стамболова, долой тирана!
Другие восклицали:
— С Россией, с Россией! Хотим дружбы с Россией!
Третьи громко требовали:
— Ботё Мерджан! Пусть выйдет Ботё Мерджан!
Несколько человек его подтолкнули, и дед Ботё, одетый в ополченский мундир, конфузясь и краснея, встал рядом со Спасом Гиневым, который поднял руку и сказал:
— Дед Ботё Мерджан — честь и гордость нашего села. Он вместе с братьями русскими воевал на Шипке за наше освобождение. За здравствует дед Ботё, ура!
Несколько пар рук подняли деда Ботё и с криками "ура" понесли его к дому. Захваченный врасплох, он отбивался, махал руками и ожесточенно кричал: "Оставьте, ребята, что вы делаете!"
Молодежь запела:
Горы стонут, ветер злится,
На коня юнак садится…
При звуках песни дед Ботё энергичным движением освободился и, уже стоя на земле, тоже запел. Эта песня национального возрождения его взволновала, и он, припадая на раненную под Шипкой ногу, говорил словно самому себе:
— Ээ! Ребята… я так и знал… Кровь водой не станет…
Непонятно. Ну, как же кровь может стать водой? И что он хочет этим сказать?
Народ разбился на группы. У всех словно тяжелый камень свалился с души. Старики вспоминали про казаков, про их могучих коней, огромные шапки, длинные усы. Хороший народ! Все только смеются. И здешние турки плохого слова от них не слышали.
У каждого в глазах светилась радость. Произошло событие огромного значения. Мы теперь друзья с Россией, с русским народом.
— Правильно! — продолжал бормотать дед Ботё. — Глупый человек. Ведь что такое Россия! А ты… Да если бы не она, разве ты был бы министром, разве владел бы домами и землями? А мы разве не батрачили бы до сих пор на турецких пашей и беев?
Зазвучала волынка, завился хоровод.
Уже несколько недель отец лежал больной. Сегодня в первый раз, накинув пиджак на плечи, он ходит взад и вперед по комнате. Его первый вопрос:
— Ну, как прошел митинг? Как там?
История с Владко забыта, ее заслонили новые события.
— Очень хорошо! — отвечаю я восторженно.
— То есть?
— Народ радуется.
— Ну конечно, без тебя дело не обошлось, — как будто одобрительно замечает он.
— Почему же… — смущаюсь я, — ведь там все были, все село.
Я подробно рассказываю ему, кто именно был и что говорил Спас Гинев о России. О нашем освобождении. Как Стамболов притеснял болгарский народ и был тираном. По правде сказать, я хорошенько не знал, что значит "тиран". Но подозревал, что это нехорошее слово и означает человека, который мучает других.
Отец ходил и слушал, потом после продолжительного приступа кашля процедил:
— В политике ты преуспел, а вот в науках слабоват.
Никак ему не угодить! Что ни делаю, все плохо.
— Дядя Марии там был?
— Не видел его.
— Ангел Даскалов?
— Нет… и его не видел.
— Хубен Тодоров?
— Нет.
— Да что я тебя спрашиваю… Ведь ото все алевшие стамболовские псы… — как бы про себя пробормотал отец и добавил: — Кто их знает, где они прячутся…
В голосе его слышались гнев и злоба.
Пока еще светло, мы, чтобы не тратить керосина, ужинаем на дворе… Это идея моей матери. Впрочем, так же делают и бабка Мерджанка, и Гиневы, и соседи-турки… "Денег не хватает, — постоянно жалуется мать. — Ни на что не хватает!"
На ужин у нас арбуз и хлеб. Маленький Владо ел с аппетитом. Но, наевшись, он, видимо, вспомнил о сегодняшнем происшествии. Я это понял по его недружелюбному взгляду, брошенному на меня. Тут вмешался отец:
— Ты куда это лазил? Посмотри, на что похож. Весь исцарапан! Мать балует вас. А вот я сам возьмусь…
Владко, не дожидаясь конца фразы, посмотрел на свои исцарапанные руки и предательски скривил рог:
— Мил ко меня столкнул!
— Как столкнул? — озадаченно посмотрел на меня отец.
— С дерева! Я залез…
— И ты начал по деревьям лазить? — удивился отец и поглядел на меня укоризненно. — Что это значит? Почему ты его столкнул?
Я смотрел на Владо с ненавистью: он торжествовал.
— Я его столкнул? Как бы не так! Зачем он лазает по деревьям, если не может удержаться? Я ему покажу!
На глаза у меня навернулись слезы. Я чувствовал себя виноватым, что не дал ему сорвать грушу, когда на других деревьях во дворе было полно груш. Но я был жаден до материнской ласки, до ее нежных слов и ревновал мать к Владко, которому она последние два года уделяла все свое внимание.