Аннета понемногу освоилась с этим странным созданием. Ее страх прошел, и она принялась шутить.
— О, да он просто прелесть! — смеясь, воскликнула она. — Я готова танцевать с ним всю жизнь.
Пара за парой присоединялись к ним, и вскоре все молодые люди и девушки закружились в вальсе. Глядя на них, Николас Гейбель сиял от радости, довольный, как ребенок. К нему подошел старый Венцель и что-то шепнул на ухо. Гейбель рассмеялся, кивнул, и оба стали тихонько пробираться к дверям.
— Нынче вечером этот дом принадлежит молодежи, — сказал Венцель, когда они оказались снаружи. — А мы можем спокойно выкурить трубку и выпить по стакану рейнвейна в конторе наверху.
Тем временем танец становился все более быстрым и неистовым. Маленькая Аннета ослабила винт, регулирующий скорость движений партнера, и заводная фигура проворно скользила по кругу.
Другие танцоры останавливались, выбившись из сил, но они только быстрее кружились, пока не остались танцевать одни. Безумнее и безумнее становился вальс. Музыка смолкла; музыканты, не способные выдержать такой темп, перестали играть и с удивлением смотрели на танцующих. Младшие из гостей аплодировали, однако на лицах старших появилось выражение тревоги.
— Не пора ли тебе отдохнуть, дорогая? — сказала одна из женщин. — Ты слишком устанешь.
Аннета ничего не ответила.
— Я думаю, она в обмороке, — воскликнула девушка, которая мельком увидела ее лицо, когда она проносилась мимо.
Один из мужчин кинулся вперед и схватил танцора, но, отброшенный его стремительным движением, упал на пол, и железная ступня оцарапала ему щеку. Механический танцор, похоже, не собирался так легко выпускать из рук свою добычу.
Сохрани кто-нибудь из гостей хоть крупицу здравого смысла, заводную фигуру наверняка удалось бы остановить. Двое или трое мужчин, действуя сообща, могли приподнять ее над полом или загнать в угол. Но в таких случаях люди обычно теряют голову. Посторонние удивляются, как участники событий могли вести себя настолько глупо; те же, в свою очередь, ясно понимают, что им следовало делать, — но понимают всегда слишком поздно.
Среди женщин началась истерика; мужчины спорили друг с другом и не могли прийти к согласию. Двое из них попытались силой удержать механического танцора. В результате этой неловкой попытки автомат перестал описывать круги в центре комнаты и начал беспорядочно двигаться, с грохотом натыкаясь на стены и мебель. Струя крови показалась из-под белого платья девушки и тянулась следом за нею по полу.
Положение становилось ужасным. Женщины с криком бросились вон из комнаты. Мужчины последовали за ними. Наконец кто-то подал единственно разумный совет:
— Надо найти Гейбеля! Позовите Гейбеля!
Никто не видел, как старый механик покинул комнату; никто не знал, где он теперь. Некоторые из гостей отправились на поиски. Другие, слишком напуганные, чтобы вернуться в бальный зал, толпились у дверей и прислушивались. Они слышали ровный шум колес по гладкому полу, когда танцор двигался кругами, и глухой стук, когда время от времени он налетал на какой-нибудь предмет и отскакивал в новом направлении. И непрерывно звучал тонкий безжизненный голос, снова и снова повторяющий одни и те же фразы:
— Как вы сегодня очаровательны. Какая чудная погода. О, не будьте так жестоки. Я хотел бы танцевать бесконечно — с вами. Вы уже поужинали?
…Конечно, они искали Гейбеля везде, только не там, где он был. Они осмотрели дом, заглянули в каждое помещение, потом всей толпой ринулись к нему на квартиру и потеряли драгоценные минуты, чтобы разбудить его старую глухую домоправительницу. Одному из гостей вспомнилось, что Венцель тоже куда-то пропал; тогда у них появилась мысль о конторе, расположенной напротив дома. Там они и нашли мастера. Он поднялся, очень бледный, и последовал за ними. Протиснувшись сквозь толпу гостей, собравшихся снаружи, они с Венцелем вошли в комнату и заперли за собой дверь.
Изнутри доносился звук приглушенных голосов и быстрых шагов. Потом какая-то возня, молчание и снова негромкий голос. Некоторое время спустя дверь открылась, и те, кто был рядом, хотели войти, но массивная голова и плечи старого Венцеля загородили проем.
— Мне нужны вы и вы, Беклер, — обращаясь к двум немолодым мужчинам, сказал он. Его голос был спокоен, но лицо смертельно бледно. — Остальных я прошу увести отсюда женщин — и как можно быстрее.
С тех пор старый Николас Гейбель ограничился изготовлением механических кроликов и кошек, которые мяукали и умывали свои мордочки.
Саки (Гектор Монро)СВЯТОЙ И ГОБЛИН
Маленький каменный святой занимал укромную нишу в приделе старого собора. Все давным-давно позабыли, кто он такой, — но ведь это и служит гарантией респектабельности. Во всяком случае, так говорил гоблин. Гоблин был замечательным образчиком резьбы по камню и украшал собою карниз прямо напротив ниши маленького святого. Наряду с горгульями высоко на крыше и причудливыми резными фигурами на хорах и ограде алтаря, он принадлежал к соборной аристократии. Все фантастические животные, все уродцы из дерева и камня, что извивались и корчились под сводами арок и в глубине подземных склепов, так или иначе приходились ему родней; поэтому среди населения собора он считался важной персоной.
Маленький святой и гоблин отлично уживались друг с другом, хотя, как правило, смотрели на вещи с разных точек зрения. Святой был филантропом — филантропом старого образца; он полагал, что в общем и целом мир хорош, но мог бы стать еще лучше. Больше всего он жалел церковных мышей, страдающих от бедности. Гоблин, в свою очередь, находил мироустройство несовершенным, но знал, что все идет своим чередом и по-другому быть не может. В том и состоит предназначение церковных мышей, чтобы терпеть невзгоды.
— Все равно, — говорил святой, — я очень им сочувствую.
— Конечно, ты должен им сочувствовать, — отвечал гоблин. — Это твое предназначение — жалеть их. Будь они побогаче, ты бы не смог его исполнять. Твоя должность превратилась бы в синекуру.
Он надеялся, что святой спросит: «А что такое синекура?», но тот погрузился в каменное молчание. «Наверное, гоблин прав, — думал он, — и все же мне хотелось бы сделать что-нибудь для церковных мышей, прежде чем наступит зима. Ведь они так бедны!»
Пока он размышлял над этим вопросом, что-то упало к его ногам с резким металлическим звоном. Это был блестящий новенький талер. Одна из соборных галок, которые любят такие вещицы, взлетела с монеткой в клюве на каменный карниз — как раз над самой нишей, — но стук захлопнувшейся двери в ризницу заставил ее выронить добычу. С тех пор, как был изобретен порох, нервы у этих птиц уже не те, что прежде.
— Что там у тебя? — спросил гоблин.
— Серебряный талер, — сказал святой. — Вот так удача, — продолжал он, — в самом деле, просто замечательно! Теперь я сумею позаботиться о церковных мышах.
— Каким образом? — осведомился гоблин.
Святой подумал немного.
— Я могу явиться во сне причетнице, которая убирает церковь. Я скажу ей, что возле моих ног она найдет серебряный талер и что она должна взять его, купить мерку зерна и хранить у меня в нише. Увидев монету, она поймет, что это был вещий сон, и сделает все как велено. Тогда мыши всю зиму будут сыты.
— Разумеется, тебе это нетрудно, — заметил гоблин. — Я-то могу присниться людям, только если они слишком плотно поужинают и мучатся от несварения. Вряд ли я смог бы явиться церковной причетнице… Да, у святых есть кое-какие преимущества.
Все это время монета лежала у ног святого — чистенькая, блестящая, словно только что отчеканенная. И святому пришло в голову, что нельзя разбрасываться такими находками. Быть может, его излишняя щедрость даже повредит мышам? В конце концов, бедность — их предназначение. Так утверждал гоблин, а гоблин обычно бывает прав.
— Я вот думаю, — сказал святой, — не лучше ли купить на этот талер свечей вместо зерна и поставить их в мою нишу?
Ему часто хотелось, чтобы перед ним зажигали свечи. Но люди не помнили его имени и потому не считали нужным оказывать ему почести.
— Свечи были бы куда уместней, — ответил гоблин.
— Уместней и благочестивей, — подтвердил святой, — а мышам достанутся свечные огарки. Они ведь очень питательны.
Гоблин был слишком хорошо воспитан, чтобы подмигнуть в ответ. Да он и не умел подмигивать, потому что был каменным гоблином.
— Надо же! Деньги-то и правда здесь! — сказала причетница на другое утро.
Она достала сверкающую монетку из пыльной ниши и долго вертела в грязных руках. Затем попробовала талер на зуб.
«Уж не хочет ли она съесть его?» — подумал святой, уставившись на нее каменным взглядом.
— Ну и ну, — произнесла женщина более резким тоном, — кто бы мог подумать! А еще святой!
После этого она сделала непостижимую вещь. Она вытащила из кармана обрывок старой ленты, обвязала талер крест-накрест и повесила его на шею маленького святого.
А потом она ушла.
— Этому есть только одно объяснение, — сказал гоблин. — Монета фальшивая.
— Что за украшение появилось у твоего соседа? — спросил крылатый дракон с капители ближайшей колонны.
Святой готов был расплакаться от стыда и досады, но, будучи каменным, не мог этого сделать.
— Монета… хм! которой нет цены, — ответил находчивый гоблин. И весь собор облетело известие, что маленькому святому поднесли бесценный дар. «Такая изворотливость — это тоже чего-нибудь да стоит», — сказал себе святой.
Церковные мыши по-прежнему оставались бедными. Но разве не в этом заключается их предназначение?
Саки (Гектор Монро)ОТКРЫТОЕ ОКНО
— Моя тетя скоро спустится вниз, — сказала очень самоуверенная юная леди пятнадцати лет. — А до тех пор вам придется побыть в моей компании.