– но внутри этого скрываются шипы. Моя жена, но не добровольная жена – я схватил тебя и взял в плен точно так же, как Зверь поймал Красавицу и запер узницей в своем зачарованном замке. Ты, как Красавица, каждый вечер ласково разговаривала со Зверем и не осуждала его за свое пленение. Но Зверь, что он должен был испытывать, страдая от шипов вины, проклиная свое уродливое тело и испытывая мучения любви, на которую никогда не будет ответа? Пожалей Зверя, Эми, пожалей Зверя.
Но ты была еще великодушнее Красавицы, пытаясь дать мне любовь, которой не было. Поэтому ты пришла ко мне той ночью, ты обнимала меня, и сделав это, разбила мое сердце.
А на следующее утро ты во второй раз разбила мое сердце, но теперь это никогда не повторится снова. Это случилось, когда ты протянула свою гладкую, юную щеку к моим губам и приказала мне поцеловать тебя. Поцеловать! Ты не понимаешь, Эми, что это значило для меня. Ты не узнаешь этого, так как я никогда не расскажу тебе, как никогда не расскажу о своей любви. Я не позволю тебе даже краешком глаза взглянуть на это. Этого не нужно. Ты считаешь, что мое сердце все еще принадлежит Жанетте, и может, было бы вернее, оставить тебе эти домыслы. Все-таки, Эми, я любил ее, мою белокожую, золотоволосую Жанетту. Я любил ее со всей исступленной, эгоистичной страстью юности, но, тем не менее, это была любовь, а любить и получить в ответ презрение – ужасно. Ты это знаешь, моя сладкая Эми, ты это понимаешь, ты никогда не презирала и не отвергала меня.
Как я люблю тебя, Эми, как я люблю тебя! Да, я любил Жанетту, и когда понял, что она никогда не ответит мне взаимностью, то в отчаянии молил судьбу о смерти. Я любил ее, но моя любовь была похожа на бледную серебряную луну по сравнению с золотым солнцем моей любви к Эми, – к Эми, которая никогда не сможет полюбить меня. Пожалей Зверя, Эми, пожалей Зверя, но еще больше пожалей меня, потому что у него была надежда, а у меня, ее нет.
Я хотел написать тебе сдержанное, расчетливое письмо, но я – человек несдержанный и нерасчетливый. Тем не менее, я буду и далее притворяться таким, как притворялся до сих пор. Когда я снова стану рассудительным, то спокойно сожгу эти листы и разбросаю пепел по грязи, в которой покоится столько мертвых костей. Я сделал глупость, написав адрес на зеленом конверте, – моей руке нужен обуздывающий глаз цензора. Потом я напишу другое послание, более подходящее для письма пожилого мужа своей молодой жене. Но это письмо я не могу послать, потому что знаю, что ты не хочешь получать его – оно расстроит тебя сверх меры. Ты не хочешь моей любви, она не нужна тебе, поэтому я не буду навязывать ее тебе. Но все-таки, пока мной еще владеет эта блажь, я буду писать тебе, пока в силах – потому что я люблю тебя, Эми, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя...
Лео писал снова и снова, заполняя страницу. Я перевернула ее, но там тоже было написано: «Я люблю тебя, я люблю тебя». Чем ближе к концу страницы, тем меньше и меньше становились строчки, словно Лео хотел, чтобы их как можно больше убралось на листке.
Мои слезы капали на бумагу, размывая крохотные «я люблю тебя», и наконец, я заметила четвертую страницу, написанную другим, незнакомым почерком.
Уважаемая леди Ворминстер!
Я знаю, что вы уже получили обычное извещение военного комитета...
Мое сердце остановилось.
Слова прыгали и расплывались перед моими глазами, поэтому прошло много времени прежде, чем я сумела прочитать следующие строки:
Тем не менее, я чувствую, что обязан написать вам и сообщить, – хотя капрал Ворминстер получил тяжелые ранения, мне приходилось видеть, что другие оправлялись и от худших, а ваш муж, несмотря на его возраст, крепкий и здоровый человек.
Он – большая потеря для всего нашего подразделения, особенно для меня, потому что был моей опорой в последние трудные месяцы. Надеюсь, вы простите мне самонадеянность, но я чувствую потребность выразить соболезнование вашей скорби. Я пошлю его записную книжку и личные вещи соответствующим властям, которые, несомненно, переправят их вам, но даже на беглый взгляд ясно, что приложенное письмо носит личный характер, поэтому я направил его сразу вам, в надежде, что оно утешит вас в ваших переживаниях.
Искренне ваш,
Дэвид Мак-Айвер, капитан, RAMC.
Словно в кошмарном сне, я взглянула на почерк Лео, на конверте – и увидела предательские буро-красные пятна. Он умирал, Лео умирал!
Глава тридцать вторая
Лео умирал, а я не любила его. «Пожалей Зверя, но еще больше пожалей меня, потому что у него была надежда, а у меня, ее нет». Нет – потому что я не давала ему надежду, не позволяла ему надеяться. А теперь он лежит раненый во Франции, и умрет, если я не дам надежду, которая нужна ему. И я поняла, что должна делать – поехать во Францию и сказать Лео, что люблю его. Когда я встала, мои ноги тряслись так, что едва поддерживали меня, но я должна была ехать, потому что была его женой. Я взглянула на кольцо, которое дал мне Лео, мое венчальное кольцо. «Любовь, почитание и послушание» – я повиновалась, я почитала, теперь я должна полюбить.
К тому времени, когда я спустилась вниз, прибыл мистер Селби с телеграммой. Я показала ему письмо доктора и сказала:
– Я еду во Францию.
– Но, леди Ворминстер, не лучше ли будет подождать до получения дальнейшей информации?
– Нет, я уже слишком долго ждала, – покачала я головой.
Я поехала к леди Бартон и попросила ее помощи. Когда я показала ей письмо – оба письма – она поняла меня. Она отвезла меня в Лондон к генералу с галунами на мундире и красными нашивками на воротнике. Генерал попытался отговорить меня, но я ничего не слушала, поэтому он попросил нас подождать. Я ждала, леди Бартон сжимала мою руку, пока он снова не пригласил нас в кабинет.
– Ворминстер имеет несколько осколочных ранений в левую руку и ногу, – сообщил генерал. – Он – пациент двадцать третьего главного госпиталя в Этапле. Вы это понимаете, леди Ворминстер? Этапль во Франции, а Франция – военная зона. Вы совершенно уверены, что хотите предпринять это путешествие?
Мои ноги тряслись от страха, но я должна была ехать, должна.
– Да-да, я уверена.
Он протянул мне через стол листок бумаги.
– Тогда можете ехать завтра. Вот ваш пропуск Красного Креста, там ваше имя – только ваше. С вами не может поехать никто, даже ваша горничная. Вот ордер на проезд, но так как Ворминстер числится в рядовых, вам придется поехать третьим классом.
– Это не имеет значения, – сказала я. Щеки генерала чуть покраснели.
– Да, конечно – я забыл... – он встал и протянул мне руку, – счастливого пути, леди Ворминстер.
Я вернулась в Истон и упаковала дорожную корзину. Этой ночью я пролежала в кровати, лаская Розу и вспоминая часы перед ее рождением. Я так боялась тогда! Но Лео пришел ко мне, успокоил меня и дал мне силу. А теперь я должна была дать ему надежду – надежду, которую могла дать только я.
На следующее утро я поцеловала на прощание Розу и Флору, а затем в пронизывающий утренний холод поехала на станцию, сопровождаемая Кларой. На платформе она обняла меня на прощание, и я осталась предоставленная самой себе. Когда я села в поезд, мои мысли заметались туда и сюда. Мое сердце болело, когда я вспоминала недоуменные личики дочерей, услышавших, что я должна ненадолго оставить их, но они были в безопасности в Истоне, а их отец лежал одинокий, раненый, умирающий. «Пожалей Зверя, Эми, пожалей Зверя, но еще больше пожалей меня...» Да, я жалела Лео, но любила ли я его? Наконец, я отбросила этот предательский вопрос – я полюблю Лео, я должна полюбить его.
Вокзал «Виктория» явился мне огромной беспорядочной толпой мужчин в хаки, и женщин со взволнованными, тревожными глазами. Затем мужчины отошли от них, направляясь за барьер, на платформу, где их ждал поезд. Мои ноги не переставали трястись, но я пошла вслед за военными.
В Фолкстоне я почти впала в панику при виде признаков войны – длинные колонны солдат двигались к порту, небольшие группы сиделок с серьезными лицами следовали за ними, грузовые суда в гавани и военные корабли на рейде – все это наполняло мое сердце ужасом. Но я должна была ехать, и, хотя мои руки тряслись так, что я едва могла завязать тесемки своего жакета, я заставила себя собраться.
Корабль медленно отчалил, оставляя позади Англию и безопасность, и вскоре я уже могла видеть впереди берег Франции. Было поздно поворачивать назад, и осознание этого успокои