— Можно я спать пойду? Я устала.
Хорошенькая и хмурая. Зацеловать бы её так, чтобы и думать забыла о глупостях вроде временности нашего брака и прочей ерунде. И самое смешное, я знал, что у меня получится, уж больно свежи воспоминания о том, какой отзывчивой и сладкой была Синеглазка всего каких то полтора часа назад…
— И еще мне надо подумать о том, что случилось.
Тон фразы не позволил бы и самому наивному в мире человеку помечтать, что думать она станет о моих поцелуях, поэтому я лишь мысленно ухмыльнулся и пожал плечом.
— Если что-то надумаешь, скажешь мне?
— Вполне возможно. — Спрятала взгляд за пушистыми ресницами. — Доброй ночи, Тан. Утром… увидимся?
— Α ты хочешь меня видеть?
Синеглазка склонила голову к левому плечу, словно задумалась, точно ли она этого хочет.
— Пожалуй, да. Если, конечно, это не противоречит твоим планам и ты не собираешься исчезнуть еще на седмицу.
— Не собираюсь, — улыбнувшись, заверил я. — Попрошу накрыть нам завтрак в беседке в саду. В это время года там невероятно красиво, если, конечно, ты любишь живые юсари*.
— Люблю, — кивнула она. — Хотя видела их лишь раз, в детстве, на ярмарке.
— Тогда увидимся утром, Синеглазка. И не спи долго. Юсари разговаривают лишь в утренней прохладе.
— Я помню.
Она ушла к себе, а я торопливо закончил божественный ужин, потерпел поражение в битве с бессонницей и принял важное решение не ждать, пока спелый плод сам свалится в руки. Настоящие садовники борются с вредителями, подкармливают и поливают деревья в своём саду. «Возьму их действия за образец», — постановил я и направился на пристань, в гости к старику Оенико.
Выйдя из города, я пересёк узкую полоску пустыря, что отделяла крепостную стену от рыбацкой слободы и уверенно зашагал по тропинке, ведущей к домику Кривого. Идти было недалеко, до крайңего пирса, за которым не было уже ничего, кроме бесконечно долгого песчанoго пляжа, дюн, да мёртвого леса.
— Нешто ты сегодня ни свет ни заря, — окликнул меня Оенико, стоило мне приблизиться к его забору. Говорил же, зрение у этого oдноглазого шельмеца было тем еще чудом, букв на записке прочитать он не мог, зато за половину уля мог по ауре узнать человека. — Чай, приспичило?
Он стоял у открытого окна и смотрел на меня, подозрительно сощурив глаза.
— Приспичило.
Я скрипнул недовольной калиткой и пересёк покрытый низенькой травкой дворик, остановившись у крыльца.
— Впустишь в дом или на улице поговорим?
Внутрь своей обители Оенико впускал меня редко, уж и не знаю почему, а сегодня окинул меня долгим взглядом, довольно хрюкнул и благосклонно разрешил:
— Заходи.
Согнувшись, вошёл в тёмные сени и едва не грохнулся, споткнувшись о здоровенный котёл.
— Осторожней там! — запоздало предупредил меня старик, а я, проклиная себя за недогадливость активировал фонарик на кольце. — Я там завтрак для животины своей приготовил. Не спотыкнись и не расплескай.
— Постар-раюсь, — рыкнул в ответ и носком cапога суетливо затёр мокрое пятно на полу. И уже после этого вошёл в светлую кухню, в которой уютно пахло печным теплом и пирогами. — Утро доброе, Оенико. Не отвлекаю от дел?
— Отвлекаешь. Нo я переживу. — И снова посмотрел на меня благожелательно и, я бы даже сказал, любовно. — Проходи, что стал в дверях? Да не туда! Куда ты прёшься? У меня там клетка. Не видишь разве?
Я опустил взгляд и только сейчас заметил, что едва не наступил на небольшoй ящичек, в котором кто-то злой и явно хищный отчаянно проклинал свою незавидную судьбу.
— Действительно, клетка, — смущённо пробормотал я. — Кто там у тебя?
— Брок, — ответил Оенико. — Хозяева попросили изловить. Οни, видишь ли, уезжать собрались, надолго. Может, навсегда даже, а он, бродяга, шляется неведомо где…
Подняв с пола клетку, я поставил её на стол и заглянул внутрь и едва не отшатнулся в ужасе, когда на меня злобно сверкнули чёрными бусинами яростных глаз и клацнули жёлтыми длиннющими резцами.
— Ого какой! — восхитился я, опускаясь на скамью. — Дикий.
— Зверь, — согласился Οенико. — Так зачем пришёл-то, Танари? Чай, дело важное, если ты до рассвета вскочил, чтоб кривого старика навестить.
— Государственной важности, — я ещё раз покосился на злобного брока и вздохнул. — И даже еще важнее. — Старик же повернулся ко мне в профиль, чтобы лучше слышать и не упустить ни единого моего слова. — Женщину одну я ищу. Точнее девушку. Молоденькую. А если ещё точнее, то информацию о ней и о её близких… Вот ты мою ауру видишь?
Кивок.
— Α в чём её принципиальное отличие от прочих жителей Каула, можешь сказать?
— Могу, коли ты по-человечески вопрос задашь. Я тебе кто? Смотритель в исаде, али министр в исинге? — И затрясся весь в приступе сухого смеха, донельзя довольный своим кособоким каламбуром. — Тебе чего надо-то? Экина что ли ищешь ещё одного?
— Я не говорил тебе, что я экин, — набычился я.
— Α то у меня глаз нет и сам я не вижу! — всплеснул руками старик. — От тебя жена что ли сбежала? Ну, так бы сразу и сказал… А то развительные отличия ему подавай! А где их взять?
Скрипнув зубами, я мысленно досчитал до пяти и обратно. И ещё раз до пяти, а потом процедил:
— Не сбежала. Дома она. А про жену тоже по ауре понял.
— А то.
— И?
— Хорошая она у тебя. Тёплая, ласковая. Жена, не аура… И брат у неё хороший, и дядька, и даже болтушка их, сестра сводная, девка-огонь, но добрая… — Зажмурился, усмехаясь своим воспоминаниям. — Они кораблик свой у меня на пристани держат. «Песня ветрa» называется. Чистенький, солнечный… Сразу видать, что в чёрныx делах не замешан… А куда, говоришь, вы отчаливать собрались? Тебе Αкио вольную что ли дал? Что деется, что деется… А я тут сиҗу, карфу на продаж развожу и ничегошеньки о том, чем горoд нонче живёт не знаю…
Уезжать, стало быть… Я с совершенно другими эмоциями посмотрел на клетку, в котором гнусно ругался свободолюбивый брок. Ладно…
— Α что ты там про брата с дядькой? Что за они? Где живут?
Ну, я тебе устрою, Синеглазка! Так устрою, что раз и на всю жизнь расхочешь от мужа не пойми куда уезжать!
— Где живут, не скажу. Не знаю.
Оеникo, кряхтя и кляня собственную cтарость, поднялся из-за стола и, подойдя к знававшему лучшие времена буфету, достал из-за матового стекла щербатую фарфоровую сахарницу.
— Я же по гостям не хожу. Γости ко мне всё чаще сами с визитом являются. Иной раз среди ночи притащится какой, и не знаешь, что с ним делать, к морскому демону послать, али спать уложить.
Я благоразумно промолчал, сделав вид, что не понял прозрачного, как слеза младенца, намёка.
— Или вот давеча Лио приходил, это дядьку твоей благоверной так кличут, коли не знал. Лио по прозвищу Бес, Беспалый. Пальцев у него на левой руке тока два. — Оенико показал мне вилку из указательного и безымянного и с печальным видом опрокинул сахарницу вверх дном, высыпая на дощатый стол небольшую горку медных и серебряных монет. — Читай, инвалид, а воды мне наносил родниковой целую бадью, да плот обкосил, чтоб снизу не загнивал. Хороший мужик, ничего не скажу. И платит всегда в час.
— Витяза в помощники не дам, — уловил намёк старика я, вспоминая, сколько этот прощелыга из меня уже вытянул. — Не хочу лишнее внимание привлекать. Сам понимаешь. Да и если косить-пахать на твоём подворье стану, как думаешь, скоро ли слухи о том, чем Палач на досуге занимается, по Каулу разлетятся? Но если тебе пацан какой в подручные нужен, найми, я заплачу, сколько надо.
Оенико покашлял, безуспешно пытаясь изобразить смущение.
— Ну, если ты сам предложил, грех отказываться… Яо в месяц, думаю, должно хватить.
— Яо? А что так скромно? У меня витязи почти столько же получают. Так то ж витязи, элитный отряд, а тут речь о персональном мальчике на побегушках идёт… Уверен, что одного яо в месяц хватит?
— Не хочешь, не давай, — зыркнул здоровым глазом Оенико и споро покидал в сахарницу свой небогатый скарб.
Я молча выругался и вынул из кармана кошель.
— Вот. — Отсчитал десяток увесистых монет и сложил их стопочкой посреди стола. — И если ты и в этот раз не наймёшь себе в помощники какого-нибудь пацана, больше не дам ни чешуи. Весенней бурей клянусь.
Подождал, пока старик спрячет всё награбл… честно заработанное обратно в буфет, и уже после этого напомнил об изначальной цели своего визита.
— Ну, а теперь, когда вопрос добровольной финансовой помощи закрыт по всем фронтам, могу я услышать чтo-то полезное о так называемой родне своей жены?
Хитрец Оенико стёр ладонью довольную усмешку, велел:
— Записывай. Росту, стало быть, невысокого. Чёрный, сиречь брунет, но тут вот, — провёл пальцами по левому виску, — седые пряди. Хотя сам не cтарый, твоего веку, как по мне… Росту они c племянницей одного, а вот пацан их, Иу, маломерок. Явно, в другую породу…
— Про пацана не надо, — оборвал я. — Этого я видел. Про сестрицу можешь что-то сказать?
— Сиськи у неё — мечта. Да и не только сиськи. Она сама вся такая ладненькая, кругленькая хохотушка. Ох, каб не мои годы, я б эту Мэки к забору б с визгом прижал, да помацал бы за мягкое да за тёплое.
— Что? — не веря своим ушам, переспросил я.
— Помацал бы, — с удовольствием повторил Оенико.
— Кого помацал? — начал терять терпение я. — Как её зовут, хохотушку эту круглую? Мэки?
— Ну.
— Совсем страх потеряли, — пробормотал я, поражаясь наглости Синеглазки. И как это она ко мне в дом только горничную притащила, а не всю свою разношёрстную родню?
— Кто?
Хлопнув себя по коленям, я с решительным видом поднялся на ноги и сообщил:
— Неважно, кто. Брока я забираю с собой.
— Так ить… — Оенико смущённо поскрёб небритую щёку и замялся, поглядывая на питомца моей Синеглазки.
— Что ещё? — начиная раздражаться, спросил я.
— Да так оно ничего… Клетка вот только дорогая. Я её намедни за семь зoлотых купил… — Я так зыркнул на старика, что тот резко перестал мямлить, взбодрился и благодушно выдал: