Маленькая бронзовая богиня древнего леса! Был бы я скульптором, то непременно вылепил бы ее точными и осторожными движениями пальцев. Ведь это по-настоящему совершенное произведение природы, в котором не надо ничего менять или исправлять: ни изящную линию спины с ее нежными лопатками, слегка только приподнимающими тугую кожу; ни груди, аккуратными полукружьями покоящиеся на хрупкой грудной клетке, ни стройные ноги, словно стволы молодых эбеновых деревьев, вырастающие прямо из ручья. Ничего в этой статуэтке менять не надо — здесь все прекрасно!
Но вода все-таки довольно холодна, поэтому я вынужден встать и перейти на более прогретое солнцем место. Девушка пугается, роняет кувшин, так что брызги летят во все стороны, и явно намеревается выскочить из воды. Я кричу ей что-то ободряющее, успокоительное, делаю руками жесты, имитирующие набирание воды в кувшин, — дескать, «набирай спокойно, я тебя не трону!». И хотя из моих бессвязных слов она вряд ли что-нибудь поняла, тем не менее не убежала, а принялась, правда смущенно отвернувшись, ловить горлышком кувшина воду там, где она еще была чистой, незамутненной. Смущенно не потому, что мы стояли друг против друга, словно Адам и Ева, — этим здесь никого не смутишь, — а потому, что я был «белый», от которых здешним женщинам вообще-то положено скрываться в своих хижинах.
Поскольку я замутил воду, она бродит вокруг в поисках чистого местечка и, поглядывая в мою сторону, хихикает точно так же, как это делают наши деревенские девчонки на гулянье или на танцплощадке. Как же все-таки люди в сущности повсюду одинаковы!
Когда тяжелый кувшин наполнился до краев, она вынесла его на берег, а сама принялась обрызгивать себя водой: капли воды, словно стеклянные бусы, засверкали на ее теплой коже. А потом, набравшись храбрости, она с легким вскриком бросилась плашмя в воду меж камнями. Я же купаюсь чуть выше по течению и огорчаюсь тем, что от моего уродливо-бледного, веснушчатого тела плывут потоки взбаламученной воды в сторону этого прелестного маленького существа. Лежа на животе, я выставил спину солнцу и предаюсь своим ленивым мыслям.
Внезапный шлепок, притом не слишком-то нежный, прерывает мои лирические размышления. Оказывается, маленькая купальщица подплыла ко мне и убила муху цеце, севшую мне на спину. При этом она что-то объясняет мне на совершенно непонятном языке.
Чтобы как-то поддержать беседу, я решил полюбопытствовать, замужем ли она. Однако заговаривать с ней по-французски бессмысленно: женщины здесь не знают французского языка. С таким же успехом я мог бы обратиться к ней по-немецки. Тогда я попытался жестами изобразить, будто качаю на руках ребенка. Но тут же вспомнил, что здешние матери носят своих младенцев не на руках, а подвешивают их в платке сзади на спину, поэтому стал изображать, будто несу кого-то на закорках. Она поняла, кивнула головой и подняла кверху один палец — один ребенок. Я обратил внимание, что ладошка у нее совершенно розовая — черная лишь тыльная сторона руки. Мне захотелось выяснить, имеет ли она в виду собственного ребенка или говорит о братишке, поэтому бормочу нечто вроде «frere» — весьма распространенное и ходкое среди африканцев этих мест словцо. Она понимает меня, снова кивает и тоже изображает жестами, что несет что-то на закорках. Потом показывает на свой упругий девичий живот и объясняет в трогательно-наивной манере, что у нее есть муж…
Потом мы лежим в воде — каждый в своей неглубокой каменистой «ванне»; а солнце, подглядывая сквозь небольшую прореху в сплошном зеленом пологе густого девственного леса, одинаково освещает как черное, так и белое: солнце — оно ведь для всех!
А затем я помогаю ей поднять на голову тяжелый кувшин и еще раз про себя отмечаю, как сосуд этот своими благородными формами напоминает древнюю амфору. А она запахивает вокруг талии свой домотканый платок и уходит в лес, гордая, прямая и стройная — ни дать ни взять маленькая лесная богиня!
А я снова остаюсь один со своими мыслями. Большой плоский камень еще хранит мокрые следы ее легких ступней…
И опять бабочки, большие и яркие, словно по мановению волшебной палочки слетаются сюда, на этот камень, чтобы попить из такой удобной для них мелкой лужицы. Они все слетаются и слетаются сюда: черно-белые, золотые, оранжевые, искрящиеся, светящиеся, сверкающие мотыльки! Настоящий живой, дрожащий и жгучий ковер вскоре скрыл под собой следы ее ног…
Глава десятаяМногомиллионные города посреди степи
Люди, едущие в Африку в поисках острых ощущений, которых они ждут от встреч с живыми львами или слонами, могли бы достичь этого совсем другим, гораздо более удобным и легким путем. Для этого им достаточно было бы проникнуть внутрь одного из тех многочисленных желтовато-красных сооружений, которые, словно многометровые обелиски, высятся среди степной травы. Правда, для этого потребовалось бы только одно маленькое волшебство (а все, что произойдет дальше, хотя и непостижимо и умопомрачительно — но тем не менее чистая правда, без тени вымысла!); но без этого маленького превращения ничего не выйдет. Поэтому нужно обратиться к одному из колдунов, этих черных шаманов, чтобы он своими чарами превратил нас в Дюймовочек, заставил съежиться до величины муравья. Только в таком виде нам удастся проникнуть в подобную чудо-крепость под названием термитник. Надо не забыть только заранее (пока вы еще не сморщились) пробить киркой отверстие в отвесной стене, сделанной из твердого коричневого строительного раствора. Потому что в облике Дюймовочек нам это будет уже не под силу.
Итак, мы с вами Дюймовочки. Но, несмотря на это, проникнуть в крепость, оказывается, не так-то просто. При входах во все туннели, ведущие во внутренние помещения, стоят грозные солдаты термитов, выставив наружу свои страшные челюсти, которыми в один миг могут отрезать голову незваному гостю. (Правда, задняя часть туловища у них совершенно мягкая, но это не беда — она ведь скрыта в проходе.) У солдат другого рода войск на голове копьеподобные наросты; если подойти к ним слишком близко, они подхватят пришельца словно ковшом экскаватора и сильным броском вышвырнут его вон, да так, что он опишет в воздухе порядочную дугу.
Но самые страшные среди солдат — это «солдаты-носороги». Их можно было бы назвать и «огнеметами», но вместо огня они выметывают из своих носов на расстояние от двух до трех сантиметров струю клейкого вещества, затвердевающего на воздухе. Тот, в кого попадет подобный снаряд, безнадежно в нем завязнет, и ему уже никакими силами из него не выбраться: он даже не сможет пошевельнуться.
Все эти виды оружия служат для защиты от муравьев — главных врагов термитов. Эти юркие нахалы непрестанно стараются проникнуть в их города. Когда им это удается, они воруют яйца, личинок, крушат все вокруг и поселяются сами в удобной и защищенной крепости. Потому что самостоятельно выстроить нечто подобное они не в состоянии. Хотя во всем остальном муравьи намного превосходят термитов: они подвижнее, они зрячие, у них твердый панцирь, позволяющий им лучше обороняться, не боятся они ни засухи, ни солнечного света…
Именно из-за муравьев, являющихся значительно более молодым видом животных на земле, термитам и пришлось замуроваться в свои твердокаменные крепости и, спрятавшись в глубокие подземелья, жить вдали от солнечного света. Так они постепенно и превратились в слепой, подземный «народ», способный обитать лишь в темноте и сырости. Их длинные ходы ведут к «пастбищам», то есть к пищевым объектам, которыми питаются термиты. А питаются они — древесиной. Если им приходится добираться до своих «пастбищ» вверх по стене или по древесному стволу, они воздвигают на всем своем пути закрытые туннели, изготовленные из земли, смешанной с собственным пометом. Таким образом термитов и не видно, и не слышно. Туннели их ведут обычно к засохшим деревьям, деревянным домам, мебели, книгам; они выедают все внутри, оставляя лишь внешнюю оболочку. Поэтому может случиться, что на вид совершенно целое деревянное строение внезапно рухнет, словно карточный домик.
Непонятно только, почему их иногда называют «белыми муравьями»? Они вовсе не муравьи, и не белые. Единственное, что их роднит с муравьями, как, впрочем, и с пчелами и с осами, это то, что они, являясь «общественными насекомыми», образуют «государства», в которых каждая отдельная особь играет лишь роль безвольного винтика в огромной машине. (Это те самые организованные, всемогущие государства, описываемые в некоторых фантастических произведениях. Ими писатели-фантасты предупреждают человечество о возможном опасном пути развития человеческого рода.)
Но люди живут на земном шаре примерно 800 тысяч лет, а вот термиты — уже 50 миллионов: их находят совершенно неповрежденными в янтаре на берегах Балтийского моря. Значит, уже миллионы лет тому назад, когда наши предки еще мало чем отличались от сегодняшних обезьян, термиты уже умели воздвигать небоскребы. Эти небоскребы по своей относительной величине намного превосходят современные небоскребы Нью-Йорка! «Государственная машина» такого огромного сообщества уже тогда функционировала у них бесперебойно: ведь даже размножение и продолжение рода у термитов осуществляется «фабричным» способом!
Из-за того, что каждый рабочий и воин «термитного государства» вслепую так уверенно движется и делает свое дело, наподобие лунатика или сомнамбулы, некто Мараис в своей нашумевшей книге «Белый муравей» сравнивает термитник с человеческим организмом, в котором отдельные термиты выполняют роль красных и белых кровяных шариков, управляемых как бы радиоволнами, исходящими из одного-единственного «мозга» — матки. «Теория» эта не подтверждена никакими научными исследованиями и потому безосновательна.
Новейшие наблюдения над термитами установили, что насекомые эти не более сродни муравьям, чем кенгуру — человеку; это значительно более древний род насекомых, чем муравьи, и с менее развитым мозгом. В то время как пчелы и муравьи относятся к перепончатокрылым, термиты — равнокрылые, более схожие, как ни странно, с нашими кухонными тараканами.