ается: все, что есть у других ребят, – тьфу против крокодильчика.
Или пришла в посылке большая раковина: снаружи серая, а внутри розовая – розовые створки приоткрыты, как губы, – и если приложить ее к уху, то слышен тихий, как бы издалека, ровный гул. Когда Васька в хорошем настроении, он дает Сереже послушать. И Сережа стоит, прижав раковину к уху, с неподвижно раскрытыми глазами, и, притаив дыхание, слушает тихий незамирающий гул, идущий из глубины раковины. Что за гул? Откуда он там берется? Почему от него беспокойство – и хочется слушать да слушать?..
И этот дядя, необыкновенный, исключительный, – этот дядя после Гонолулу и всяких островов надумал приехать к Ваське погостить! Васька сообщил об этом, выйдя на улицу, сообщил небрежно, держа папиросу в углу рта и щуря от дыма глаз, сообщил так, будто в этом не было ничего выдающегося. А когда Шурик, после молчания, спросил басом: «Какой дядя? Капитан?» – Васька ответил:
– А какой же еще? У меня другого и нету.
Он сказал «у меня» с особенным выражением, чтоб было ясно: у вас могут быть другие дяди, не капитаны; у меня их быть не может. И все признали, что это на самом деле так.
– А он скоро приедет? – спросил Сережа.
– Через недельку, две, – ответил Васька. – Ну, я пошел мел покупать.
– Зачем тебе мел? – спросил Сережа.
– Мать потолки белить собралась.
Конечно, для такого дяди как не побелить потолки!
– Врет он, – сказала Лида, не выдержав. – Никто к ним не едет.
Сказала и поспешно отступила, боясь получить затрещину. Но Васька на этот раз не дал ей затрещины. Даже не сказал «дура» – просто удалился, помахивая плетеной сумкой, в которой лежал мешочек для мела.
А Лида осталась на месте, как оплеванная.
…Побелили потолки и наклеили новые обои. Васька мазал куски обоев клеем и подавал матери, а она наклеивала. Ребята заглядывали из сеней – в комнаты Васька не велел входить.
– Вы мне все тут перепутаете, – сказал он.
Потом Васькина мама вымыла пол и постлала половики. Они с Васькой ходили по половикам, на пол не ступали.
– Моряки обожают чистоту, – сказала Васькина мать.
Будильник перенесли в заднюю комнату, где будет спать дядя.
– Моряки все по часам делают, – сказала Васькина мать.
Дядю ждали с нетерпением. Если на Дальнюю сворачивала машина, все замирали – не дядя ли едет со станции. Но машина проезжала, а дяди не было, и Лида радовалась. У нее бывали свои какие-то радости, недоступные для других.
По вечерам, придя с работы и управившись по хозяйству, Васькина мать выходила за калитку похвалить соседкам своего брата, капитана. А ребята, держась в сторонке, слушали.
– Сейчас он на курорте, – рассказывала Васькина мать. – Поправляет свое здоровье. Сердце неважное. Путевку ему дали, конечно, в самый лучший санаторий. А после лечения заедет к нам.
– Как он пел когда-то! – говорила она дальше. – Как он исполнял в клубе «Куда, куда вы удалились» – лучше Козловского! Теперь, конечно, располнел, и одышка, и в семье бог знает что делается, не очень-то запоешь.
Она понижала голос и рассказывала что-то по секрету от ребят.
– И все девочки, – говорила она. – Одна блондинка, другая брюнетка, третья рыженькая. На Костю только старшая похожа. А он плавает и переживает. Везет ей на девочек. Девочек хоть десятеро будь, их легче воспитать, чем одного мальчишку.
Соседки оглядывались на Ваську.
– Пусть, как брат, посоветует что-нибудь, – продолжала Васькина мать. – Вынесет свою мужскую резолюцию. Я уже ненормальная стала.
– С мальчишками намучаешься, – вздыхала Женькина тетка, – пока поставишь на ноги.
– Смотря какие мальчишки, – возражала тетя Паша. – Наш, например, страшно нежный.
– Это пока он маленький, – отвечала Васькина мать. – Маленькие они все нежные. А подрастет – и тоже начнет себя выявлять.
Дядя-капитан приехал ночью – утром ребята заглянули в Васькин сад, а там дядя стоит на дорожке, весь в снежно-белом, как на карточке, белый китель, белые брюки со складкой, белые туфли, на кителе золото; стоит, заложив руки за спину, и говорит мягким, немножко в нос, чуть-чуть задыхающимся голосом:
– До чего же пре-лестно! Какая благодать! После тропиков отдыхаешь душой. Как ты счастлива, Поля, что живешь в таком дивном месте.
Васькина мать говорит:
– Да, у нас ничего.
– Ах, скворечник! – томно вскрикнул дядя. – Скворечник на березе! Поля, ты помнишь нашу хрестоматию, там точно такая была картинка – береза со скворечником!
– Скворечник Вася повесил, – сказала Васькина мать.
– Пре-лестный мальчик! – сказал дядя.
Васька был тут же, умытый и скромный, без кепки, причесанный, как на Первое мая.
– Идем завтракать, – сказала Васькина мать.
– Я хочу дышать этим воздухом! – возразил дядя. Но Васькина мать увела его. Он взошел на крыльцо, большой, как белая башня с золотом, и скрылся в доме. Он был толстый и прекрасный, с добрым лицом, с двойным подбородком. Лицо было загорелое, а лоб белый, ровной чертой белизна отделялась от загара… А Васька подошел к забору, между палками которого смотрели, прижавшись, Сережа и Шурик.
– Ну, – спросил он милостиво, – чего вам, малыши?
Но они только сопели.
– Он мне часы привез, – сказал Васька. Да, на левой руке у него были часы, настоящие часы с ремешком! Подняв руку, он послушал, как они тикают, и покрутил винтик…
– А нам можно к тебе? – спросил Сережа.
– Ну, зайдите, – разрешил Васька. – Только чтоб тихо. А когда он ляжет отдыхать и когда родственники придут, то геть без разговоров. У нас будет семейный совет.
– Какой семейный совет? – спросил Сережа.
– Будут совещаться, чего со мной делать, – объяснил Васька.
Он ушел в дом, и ребята вошли туда, безмолвные, и стали у порога.
Дядя-капитан намазал маслом ломтик хлеба, вставил в рюмку вареное яйцо, разбил его ложечкой, осторожно снял верхушку скорлупы и посолил. Соль он взял из солонки на самый кончик ножа. Чего-то ему не хватало, он озирался, его светлые брови изобразили страданье. Наконец он спросил своим нежным голосом, деликатно:
– Поля, извини, нельзя ли салфетку?
Васькина мать заметалась и дала ему чистое полотенце. Он поблагодарил, положил полотенце на колени и стал есть. Он откусывал маленькие кусочки хлеба, и почти совсем не было заметно, как он жует и глотает. А Васька насупился, на его лице выразились разные чувства: ему было неприятно, что у них в доме не нашлось салфетки, и в то же время он гордился своим воспитанным дядей, который без салфетки не может позавтракать.
Много разной еды наставила Васькина мать на стол. И дядя всего взял понемножку, но со стороны казалось, будто он не ест ничего, и Васькина мать стонала:
– Ты не кушаешь! Тебе не нравится!
– Все так вкусно, – сказал дядя, – но у меня режим, не сердись, Поля.
От водки он отказался, говоря:
– Нельзя. Раз в день рюмочку коньяку, – он грациозно показал двумя пальцами, какую маленькую рюмочку, – перед обедом, способствует расширению сосудов, это все, что я могу.
После завтрака он предложил Ваське погулять и надел фуражку, тоже белую с золотом.
– Вы – по домам, – сказал Васька Сереже и Шурику.
– Ах, возьми их! – сказал дядя в нос. – Прелестные малыши! Очаровательные братья!
– Мы не братья, – басом сказал Шурик.
– Они не братья, – подтвердил Васька.
– Неужели? – удивился дядя. – А я думал – братья. Чем-то похожи: один беленький, другой черненький… Ну, не братья – все равно, пошли гулять!
Лида видела, как они вышли на улицу. Она было побежала, чтобы догнать их. Но Васька взглянул на нее через плечо, она повернулась и побежала, припрыгивая, в другую сторону.
Гуляли в роще – дядя восхищался деревьями. Гуляли по полям – он восхищался колосьями. По правде сказать, надоели его восторги: рассказал бы, как там на море и островах. Но, несмотря на это, он был хорош – больно было смотреть, как сверкают на солнце его нашивки. Он шел с Васькой, а Сережа и Шурик то держались позади, то забегали вперед, чтобы полюбоваться на дядю с лица. Вышли к речке. Дядя посмотрел на часы и сказал, что хорошо бы выкупаться. Васька тоже посмотрел на свои часы и сказал, что выкупаться можно. И они стали раздеваться на нагретом чистом песке.
Сережа с Шуриком огорчились, что у дяди под кителем не полосатая тельняшка, а обыкновенная белая сорочка. Но вот, вскинув руки, он через голову стащил сорочку, и они окаменели…
Все дядино тело, от шеи до трусиков, все это обширное, ровно загорелое, в жирных складках тело было покрыто густыми голубыми узорами. Дядя поднялся во весь рост, и ребята увидели, что это не узоры, а картины и надписи. На груди была изображена русалка, у нее был рыбий хвост и длинные волосы, с левого плеча к ней сползал осьминог с извивающимися щупальцами и страшными человечьими глазами, русалка протягивала руки в его сторону, отвернув лицо, умоляя не хватать ее, – наглядная и жуткая картина! На правом плече была длинная надпись, во много строчек, и на правой руке тоже – можно сказать, что справа дядя был исписан сплошь. На левой руке выше локтя два голубя целовались клювами, над ними были венок и корона, ниже локтя – репа, проткнутая стрелой, и внизу написано большими буквами: «Муся».
– Здорово! – сказал Шурик Сереже.
– Здорово! – вздохнул Сережа.
Дядя вошел в речку, окунулся, вынырнул с мокрыми волосами и счастливым лицом, фыркнул и поплыл против течения. Ребята – за ним, очарованные.
Как плавал дядя! Играючи двигался он в воде, играючи держала она его огромное тело. Доплыв до моста, он повернулся, лег на спину и поплыл вниз, еле заметно правя кончиками ног. И под водой, как живая, шевелилась на его груди русалка.
Потом дядя лежал на берегу, животом на песке, закрыв глаза и блаженно улыбаясь, а они разглядывали его спину, где были череп и кости, как на трансформаторной будке, и месяц, и звезды, и женщина в длинном платье, с завязанными глазами, сидящая, раздвинув колени, на облаках. Шурик набрался храбрости и спросил: