Красные огоньки тревожно задрожали возле ее щек.
Елизавета Андреевна поднялась с достоинством.
– Ну хорошо, – сказала она, – в конце концов впереди еще целый учебный год. Мы еще об этом поговорим.
Актриса вышла проводить ее.
– Не знаю, что с ними делать, – говорила Елизавета Андреевна, идя через двор. – Району нужны рабочие руки, и они разбегаются. Ты должна на нее повлиять, как старшая сестра.
– Я помню, – сказала актриса, – как вы горячо меня поддерживали, когда я решила ехать в Москву.
– Ну да. Ты очень была способная. И потом в те годы экономика района…
– А Галя неспособная?
– Менее способная. У нее по математике тройки.
– Как узнать заранее, Елизавета Андреевна, кто на что способен. По математике тройки, а вдруг там что-то такое вызревает… А вообще девчатам в здешних местах приходилось трудно, не знаю, как сейчас.
Елизавета Андреевна озабоченно нахмурилась:
– Да и сейчас. Кто не хочет работать в колхозе, тем у нас плохо. Санатории на зиму сокращают штат. Пансионат то же самое. В магазинах, на почте – какие у нас учреждения? – все укомплектовано, люди держатся за свою работу руками и ногами… Ходят девчонки со средним образованием неприкаянные, злые. А мы их каждый год выпускаем еще, еще…
Их догоняла Галя. Они простились.
– Ты же в школу зайдешь, посмотришь, какие у нас перемены? Мы физкультурный зал оборудовали!
– Непременно зайду, Елизавета Андреевна.
6
Те, кто после войны заселил этот край, устроили кладбище для своих мертвых высоко на склоне, обращенном к западу. Солнце, сойдя с зенита, до вечера светило на пирамидки и кресты, торжественно вознесенные над поселениями живых.
Пирамидок и крестов было не много. Мало кто здесь умер за двадцать лет. Люди переселялись сюда в большинстве здоровые, нестарые, и климат их встретил благодатный.
Давно не было дождя, трава на горе сгорела, могильные холмики были изрезаны трещинами.
Актриса упала на землю, охватила холмик руками, прильнула к нему головой. Ей казалось, что у нее разорвется сердце, и в то же время ощутила облегчение, успокоение, будто эта могила долго ждала, пока она придет, и вот дождалась.
Она лежала, без слов прося у могилы прощения, а солнце, спускаясь к закату, палило ей щеку, а земля под ней была вся горячая.
Поцеловала эту землю, поднялась, стряхнула с себя пыль и былинки. Галя стояла поодаль, покусывая сорванный стебелек. Помолчали, потом актриса сказала:
– Надо будет покрасить пирамидку.
– От солнца облупилось, – сказала Галя. – Пройдут дожди, я опять покрашу.
– Жаль, что цветы нельзя посадить.
– Весной тюльпаны цветут, – сказала Галя, – по всей горе.
– Да! – сказала актриса. – Красные! Я помню!
Она медленно пошла по тропинке, Галя рядом.
– Он был добрей и чище всех людей на свете, – сказала актриса. – Очень он мучился?
– Да нет, не очень. Только выпьет когда.
– Зачем же ему давали!
– Мама не давала. Он потихоньку пил. У соседей трешку займет и пьет.
– За это нельзя судить сурово, – сказала актриса. – Это болезнь, от нее лечат, и не все вылечиваются.
– Очень плакал, как на операцию ложился.
– Боже мой!
– Ничего, говорит, я в жизни не сделал, ничего и никому.
– Ах, неправда! Он воевал, потерял ногу…
– Ничего, говорит, не дал, кроме ноги. Смеется, а у самого слезы текут.
– Боже мой! – повторила актриса и сама облилась слезами. Остановилась и плакала долго, сморкаясь.
Опять пошли. Покрасневшими глазами она смотрела на темно-синее море, такое большое с высоты, на горы, похожие цветом на львиную шкуру, на разбросанные внизу селения, виноградники, белые здания санаториев в темных садах.
– Как я виновата! Каждый год собиралась приехать повидаться прособиралась…
– А чего вам было приезжать, – сказала Галя, – ну приехали бы, ну напился бы он при вас, какая вам радость? Правильно сделали, что не приезжали.
– Что ты. Ну, пусть напился бы. Нет, я должна, обязана была приехать! И говори мне «ты», пожалуйста, слышишь?
– Хорошо, – сказала Галя, идя рядом, покусывая стебелек.
«Какая она прямолинейная», – подумала актриса.
Какая она – вдруг увидела актриса – красивая.
Галя была гораздо выше и крупнее старшей сестры: сильные плечи, длинные ноги. Тяжеловатыми чертами напоминала свою мать, но обольстителен, если всмотреться, был румянец сквозь темно-золотую кожу, и овал лица, правильный как яйцо, и стройная круглая шея, и длинные голые темно-золотые руки. Это был тот загар, который дается не курортной путевкой, а постоянной, без отлучек, жизнью под здешним солнцем; та сила, что не достигается гимнастикой, а получена от рождения. Черные ее глаза думали, дышали, поглощали.
«Сестра моя», – подумала актриса.
Вместо куцего вылинявшего платьишка, в котором она была дома, Галя надела менее куцее и менее вылинявшее – наверно, ее лучшее, принарядилась по случаю моего приезда. Сестра, милая, я тебе пришлю кучу тряпок, половину того, что у меня есть, пришлю тебе!
– Ну, теперь рассказывай про себя, Галочка.
– Что про себя?
– Как ты живешь.
Галя повела плечом:
– Не знаю. Живу…
– Ты действительно не надумала, что после школы?
– Лучше вы расскажите, – сказала Галя.
– Опять «вы».
– Ой, да я не могу, – сказала Галя и засмеялась. Сверкнула белая полоска зубов.
– Что за ерунда.
– Ну хорошо, ты. Расскажи что-нибудь.
– Что же рассказать тебе? Хочешь, расскажу, где я побывала. Я во многих странах побывала. Даже не верится, что была, например, в Индии и на слоне ездила.
– Про это теперь много пишут, – сказала Галя, – во всех журналах. Все описывают, где кто побывал. Вы и в театре играете или только в кино?
– Главным образом в театре. Театр – мое постоянное место, моя служба. В кино я снимаюсь от случая к случаю.
– Интересно, – тихонько сказала Галя, – как это играют? Как это, я не понимаю, изображают то героиню, а то какую-то такую мразь, что ее, наверно, и играть противно… а то королеву – вот я видела в Феодосии «Марию Стюарт»…
– Ты хочешь сказать – как возможны такие переходы из оболочки в оболочку?
– Ну да, из одной оболочки в другую, и все смотрят, волнуются, плачут даже. Это, кажется, называется, я читала: перевоплощение.
– Мне нравится, – сказала актриса, – слово «лицедейство». Очень жаль, что его заменили всякими перевоплощениями. Ничего в нем нет плохого, «лицедей» куда точнее, чем «актер». Я лицедейка в хорошем, профессиональном смысле. Меня лицедейству учили в институте пять лет. Выучили играть и героинь, и мерзавок, и умных, и дур. И королев в том числе. Но это не перевоплощение, я не знаю, что это. Как бы я себя ни ввинчивала в чужую кожу – никогда не отключаюсь от реальной обстановки, от того, что меня окружает в действительности. Вот, говорят, Михаил Чехов, был такой актер, тот играл сумасшедшего и на самом деле сошел с ума, прямо после спектакля в психиатрическую увезли. Может быть, это гениальность, не знаю. Я ни на секунду не забываю, что я на сцене. Все замечаю – и как играют товарищи, и реакцию публики, и каждую накладку… Видишь тот камень, – прервала она себя и рукой показала на соседнюю вершину, – это мой камень! Я туда отдохнуть уходила. Запрячусь за него и посижу с книжкой, почитаю спокойно. Только, по правде говоря, не часто это бывало… А кто сейчас в «Голубой бухте» в библиотеке, все Ольга Ивановна?
– Новая. Ольга Ивановна к сыну уехала. На пенсию вышла.
– Ты берешь там книги?
– Беру. Ольга Ивановна когда уезжала, велела мне давать. Этим сестрам, она сказала, книги на пользу. Нам с вами, – пояснила Галя и глянула исподлобья. – А накладка – это что?
– Это когда должна выехать фурка и не выезжает, заело, или окно повесили криво, или актер забыл реплику и несет от себя… А реакцию публики я так наблюдаю. Выберу два-три лица поближе и слежу, какое на них производит впечатление. Не обязательно самые умные лица, лучше, наоборот, попроще, они воспринимают непосредственней, а еще лучше какое-нибудь сонное, зевающее – уморился, знаешь, на работе, пришел в театр, сел в кресло и чуть не спит… И вот если перестанут зевать, кашлять, вертеться, начнут смотреть и слушать как следует, – значит, все в порядке, ты понимаешь? Понимаешь?! А если еще смеются где нужно, а тем более если плачут, – ну, тогда!.. Тут что говорить. Тут и аплодисментов не нужно Что эти хлопки по сравнению с их слезами. Тут, кажется, жизнь бы им отдала…
– А сами в то же время представляете.
– А сама в то же время представляю. Люблю, интригую, спасаю, убиваю, умираю! А как все оно слито, не могу объяснить. И вряд ли кто-нибудь может объяснить.
Она вдруг испугалась – как смотрит на нее Галя.
Что это я, будто заманиваю.
– А у вас самодеятельности нет? Никогда не участвовала?
– Участвовала. – Галя отвела глаза.
– Где?
– В школе у нас.
– И как?
– Елизавета Андреевна запретила.
– Почему?
– Она сказала – поскольку у тебя по математике тройка, ты не можешь участвовать в самодеятельности.
– А получалось у тебя? Ты что делала?
– Стихи читала.
– Хорошо читала?
– Я не знаю. Говорили – хорошо. У нас много девочек хорошо читает.
– Да, – сказала актриса, – а в общем-то, Галочка, моя профессия – не сахар. Есть ведь и другая сторона. Бывает, устанешь как собака – все равно играй. Недавно зуб у меня болел. Мученье рот открыть, мутится в глазах, а я по роли выбегаю с шаловливым смехом. Понимаешь, в пьесе написано: «выбегает с шаловливым смехом». Шалю, а десна – как орех раскаленный… Кончила сцену, убегаю за кулисы, слышу – хлопают, а я к зеркалу: не раздуло ли щеку… Так ведь это боль физическая, а душевная? Один день мне дали поплакать, когда я приехала и узнала, что папа умер. А на другой вечер играла как миленькая. Такая наша работа.
– А если б вам предложили другую, – спросила Галя, – вы бы перешли?