становленный Великим верховным советом, и что казначеем ложи «получено от брата С. Дж. Родса 5 фунтов 10 шиллингов» в качестве «пожизненного взноса».
Разница в социальном положении давала о себе знать. У Родса, во всяком случае поначалу, не было ни связей, ни положения, да и капитал пришел не сразу. Разве могла считать его ровней «золотая молодежь» самого привилегированного университета — околосветская, светская, а нередко и титулованная.
И все же от Оксфорда он получил очень много. Не научных знаний, нет. На страницах «Таймса» один из его современников вспоминал, что Родс не слишком увлекался занятиями. А когда ему делали внушения за отсутствие на лекциях, он повторял:
— «Удовлетворительно» мне поставят, а больше и не надо!
Что же тогда получил он от Оксфорда? Кроме, разумеется, степени бакалавра. Как раз то, что поначалу было трудным и неприятным, — общение со светской молодежью, такой высокомерной и пренебрежительной.
Притягательная сила Оксфорда была настолько велика, что туда тянулась знать из самых разных стран. Оксфордскую выучку прошло немало и российских аристократов. В начале нашего столетия там учился, например, один из самых богатых русских дворян — князь Феликс Юсупов, женатый потом на племяннице Николая II и получивший известность участием в убийстве Распутина.
Родс встретил в Оксфорде интереснейших иностранцев. Но гораздо важнее были для него, конечно, его соотечественники, английская знать. Те, кто готовился управлять Британской империей, те, кого готовили к этому по праву рождения. Им были знакомы все коридоры власти, они были вхожи во все ведомства и, что важнее, в частные дома, где творилась «большая политика». Они, как губка, впитывали настроение верхов и приносили его в Оксфорд.
В Оксфорде читали лекции самые известные люди тогдашней Англии, с университетских кафедр звучали новейшие теории и идеи. Здесь спорили о самых нашумевших книгах. Сюда доходили мнения из самых разных сфер. Здесь можно было явственнее ощутить подземные толчки, предвестники новых общественных разломов и сдвигов.
Здесь Родс улавливал гул борьбы за раздел мира. Гул этот был еще не столь громоподобен, как в конце восьмидесятых годов и тем более в девяностых, но звучал все явственнее — ив политике, и в общественной жизни.
Правительство не догадывалось о планах и завещаниях безвестного человека по имени Сесил Родс, но тем не менее исправно их выполняло. В 1876 году премьер-министр Дизраэли провозгласил королеву Викторию «императрицей Индии». Через год после того, как Родс составил «Символ веры» и завещание, Англия захватила Кипр, а вскоре затем — многие «лакомые» области Африки и Азии.
В 1878-м, во время русско-турецкой войны, с подмостков лондонского мюзик-холла гремела песня, от которой публика приходила в неистовство. От слов «русские не получат Константинополя!» и еще больше от бравурного припева: «Мы не хотим войны, но если уж придется воевать, то именем джинго нам хватит людей, и кораблей, и денег, чтоб воевать!»
Словечко «джинго» было придумано, чтобы не поминать ни Бога, ни дьявола, не божиться и не чертыхаться. А песня настолько стала символом английского шовинизма, что с тех пор его и называют джингоизмом.
Перед студентами Оксфорда в 1870-м выступал Джон Рескин. Он говорил не о своих известных всей Европе книгах по искусству и эстетике, а в духе времени — о величии английской нации. Каков путь к такому величию? Силами своих «самых энергичных и самых достойных людей» Англия «должна как можно скорее приобретать колонии, захватывать каждый клочок полезной незанятой территории и там внушать своим поселенцам, что главное для них — это верность родине и что их первейшая цель — распространение могущества Англии на земле и на море; и что они, хотя и живут на далеком краю земли, должны помнить, что они принадлежат ей, как моряки, посланные на ее кораблях в далекие моря».
Под этими-то влияниями Родс и писал в оксфордские годы свой «Символ веры».
Мы, люди практичные…
— Мы, люди практичные, должны завершить то, что пытались сделать Александр, Камбиз и Наполеон, — говорил Родс. — Иными словами, надо объединить весь мир под одним господством. Не удалось это македонцам, персам, французам. Сделаем мы — британцы.
Значит, сам-то Родс считал себя реалистом в политике. И был тут, конечно, прав. Видно, знал себя лучше, чем некоторые его биографы, считавшие своего героя прежде всего мечтателем.
В начале восьмидесятых он еще только вступает на политическую арену. Но и тогда уже в его действиях виден трезвый расчет.
В 1880-м он стал членом парламента Капской колонии. Колония имела статус самоуправляющейся, и ее парламент обладал широкими правами в решении местных дел. В парламент Родс попал благодаря тому, что район алмазных копей получил там шесть мест. Выборы были открытыми, подкуп избирателей тоже велся вполне открыто. Двадцатисемилетний Родс был к тому времени человеком богатым и на копях весьма влиятельным. В ноябре 1880-го он баллотировался в избирательном округе Беркли Уэст и был избран. Депутатом от этого округа оставался до самой смерти, больше двадцати лет.
Свое место в капском парламенте занял в апреле 1881-го. Коллегам-депутатам он показался личностью экстравагантной. Категорически отказавшись надеть черный костюм и цилиндр, заявил:
— Я одет еще по-оксфордски, но думаю, что могу в этом костюме заниматься законодательством ничуть не хуже, чем в черном.
Потом Родс появлялся в парламенте, как и всюду, в своих неизменных хлопчатобумажных довольно мятых брюках. Привычную парламентскую процедуру он нарушал и тем, что в речах называл депутатов прямо по имени, а не по избирательному округу.
Красноречием он в парламенте не прославился. Зато выделился другим: видно было, что он знал, чего хочет. И всегда подчеркивал это.
Он увлекался яхтой — на просторах Столовой бухты, у подножия Кейптауна, было где погонять. И говорил о «почтенных депутатах»:
— Хотя они и имеют хорошо оснащенные яхты, но я осмелюсь бросить им вызов и заявить, что они не знают, к какой пристани плывут.
Себя же сравнивал с маленькой яхтой, которая имеет четкую цель.
Участие в работе капского парламента открыло перед Родсом широкие возможности. Постепенно он сумел обзавестись влиятельными союзниками. Сблизился с людьми, занимавшими ключевые посты, а затем и с самим Геркулесом Робинсоном, британским наместником на юге Африки. Робинсон (официально его пост именовался — губернатор Капской колонии и верховный комиссар Южной Африки) заинтересовался молодым человеком с такими широкими замыслами. Позже он стал поддерживать Родса буквально во всем.
Кроме губернатора в Кейптауне было и свое правительство во главе с премьер-министром. Родс близко познакомился с капскими политиками. Чтобы оказывать влияние на здешнюю политическую жизнь, он купил акции кейптаунской газеты «Кейп аргус».
Одно время — в 1882–1884 годах — он подумывал, не стоит ли стать членом британского парламента от Консервативной партии. Имперские планы консерваторов были ему очень близки. Еще раньше, в оксфордские годы, он вместе с четырьмя единомышленниками написал Дизраэли письмо с идеями о расширении Британской империи.
В 1885-м, когда и в политике либералов отчетливо проявились имперские тенденции, Родс всерьез задумался, не стоит ли ему баллотироваться в английский парламент от Либеральной партии. Но потом решил, что делить время между Южной Африкой и Англией, как это было в оксфордские времена, ему не по силам. И занялся южноафриканскими делами.
Главным из них английские политики считали тогда «бурскую проблему». Буры составляли большинство белого населения Капской колонии и всей Южной Африки. А их республики преграждали путь английской экспансии.
Буквально накануне появления Родса в парламенте всю «белую» Южную Африку всколыхнула первая англо-бурская война. Не сумев добиться от бурских республик согласия на «объединение», «федерацию» с английскими колониями, Великобритания в апреле 1877 года ввела войска в столицу Трансвааля Преторию, которая в те времена была маленьким поселком.
Зойск было не слишком много — двадцать пять солдат, го и их оказалось достаточно, чтобы поднять «Юнион Джек» и объявить Трансвааль аннексированным.
Трансваальские буры, жившие на фермах, разбросанных по обширной стране, не сразу узнали и тем более не сразу осознали свершившееся. Регулярной армии у республики не было. Фермеры должны были сами решать, как действовать.
Они собирались группами на просторах вельда (южноафриканской степи) и, посасывая длинные трубки, неторопливо обсуждали положение. Весьма неторопливо. Больше трех с половиной лет. Вспоминали свое первородство в «белой» Южной Африке, появление англичан и их непрестанные козни. Искали ответов в Библии, единственной книге, которую они привыкли читать.
В декабре 1880-го они наконец поднялись, выгнали англичан из страны и даже вторглись в британский Наталь. Завершило войну сражение на холме Маджуба 27 февраля 1881 года. Собственно, это трудно даже назвать сражением. Большой английский отряд во главе с генералом, ничего не подозревая, шел по дороге. Буры залегли по обочинам, и каждый взял на прицел офицера или солдата. Все было кончено в несколько минут. С тех пор и пошла по всему миру молва о бурах как о прекрасных стрелках.
Легко представить себе, какой накал страстей это вызвало в соседней Капской колонии, особенно среди тамошнего бурского населения.
Конечно, интересы буров, оставшихся в Капской колонии, не могли во всем совпадать с интересами их собратьев, тех, кто еще в тридцатые годы не захотели мириться с английским господством, ушли далеко на север и потом основали Трансвааль и Оранжевую республику. Но все же общность исторических судеб и неприязнь к англичанам объединяли их. Поэтому битва при Маджубе и восстановление независимости Трансвааля вдохновили их. И сделали менее сговорчивыми.
В среде капских буров выдвинулись свои вожди. Наиболее популярным из них стал Ян Хофмейер. Буры называли его «наш Ян». Он был членом капского парламента, издавал самую крупную бурскую газету «Зюйд Африкаан» и основал в 1878 году Союз защиты фермеров. В 1879 году возникла первая крупная бурская политическая партия — «Африканер бонд», — и Хофмейер вскоре стал ее лидером. Одним словом, он был символом пробуждавшегося национализма капских буров, связавших себя не с прародиной — Голландией, а с Африкой. Подчеркивая эту связь, они все чаще называли себя африканерами, то есть африканцами, хотя в ходу были еще и старые названия — «голландцы» и «буры» (по-голландски — крестьяне, фермеры).