Мзиликази (отец Лобенгулы) был любимцем Чаки, одним из самых одаренных его сподвижников и военачальников. Об отношениях Чаки и Мзиликази подробно рассказано в книге «Зулус Чака». Соласно преданиям, после одного очень успешного похода Мзиликази утаил от Чаки несколько стад захваченного скота. Чака поступил с Мзиликази милостиво: направил к нему гонцов. Мзиликази ответил неслыханной дерзостью. Он срезал перья, которыми были украшены их головы, и отослал этих людей обратно к Чаке, не передав на словах ничего.
— Увы! — горестно сказал Чака, увидев срезанные плюмажи. — Дитя мое опорожнилось на меня!
В начале 1823-го терпение Чаки истощилось, Мзиликази вместе со своим кланом ндебелов вынужден был бежать на север. Они переселились сперва за реку Вааль, но в 1836–1837 годах туда пришли буры, чтобы потом основать там свой Трансвааль. В результате двухлетних схваток Мзиликази пришлось уйти далеко на север и обосноваться уже за рекой Лимпопо.
Так в далекое от земли зулусов междуречье были перенесены зулусские обычаи и традиции, не говоря уже о языке. И путешественники удивлялись, когда видели здесь такую же военную организацию, ставшую, как у зулусов, основой всего общественного организма. Страна, как и у зулусов, делилась на военные округа. Суровое воспитание делало юношей воинами, не боящимися смерти. И постоянные тренировки выработали у здешних воинов, как и у зулусских, способность проходить в сутки больше, чем лошадь. И на их телах так же отчетливо выделялся каждый мускул.
Верховного правителя здесь звали «инкоси», военачальника и главу административного района — «индуна», отряд воинов — «импи», и так далее. Как у зулусов…
В западной литературе ндебелам, как и зулусам, нередко приписывалась «кровожадность», крайняя жестокость по отношению к другим народам, да и в своей собственной среде. Нравы ндебелов, как и зулусов, что и говорить, не отличались мягкостью. Вся жизнь их была суровой. Чака считал, что обувь изнеживает: кожа ступни у воина должна быть тверже подошвы. Нельзя было иметь метательного копья — разить врага воин должен был лицом к лицу в рукопашной схватке. Воин, потерявший оружие на поле брани, карался смертью. Во времена Чаки и Мзиликази такая судьба могла постичь и целый отряд, потерпевший поражение в бою с неприятелем. Но при Лобенгуле такого, кажется, уже не случалось.
Лобенгула говорил, что у него нет тюрем, да и держать людей в тюрьме, как это делают европейцы, он считал бесчеловечным. Так что проступки или прощались, или карались смертью…
Самое время, кажется, воскликнуть: «О времена! О нравы!» Но так ли уж они поражают своей жестокостью? Разве не было подобного в прошлом европейских народов? История и тут писалась кровью, и, как это ни грустно признавать, запоминались больше именно те правители, которые не жалели крови подданных.
Обратимся снова к книге «Зулус Чака»: «Чака, несомненно, бывал временами жесток. Но это присуще всем великим полководцам. Тит, самый «гуманный» из римских императоров, во время осады Иерусалима распинал по тысяче иудеев в день… Чака велел заживо сжечь шестнадцать женщин. Красе же, разбив Спартака, распял шесть тысяч восставших рабов. Когда в 1631 году Тилли взял штурмом Магдебург, жительницы этого города подверглись насилию. Воины Чаки за такое преступление поплатились бы жизнью…»
Какими бы жестокими ни казались нам нравы ндебелов и зулусов, с морально-этической точки зрения они куда естественнее для того общества, чем страшные изуверства и кровавые бойни, учиненные в те же времена, да даже и позднее, европейскими цивилизованными государствами.
Трудолюбивое и искусное племя
Ндебелы-матебелы были не так уж многочисленны. Расположившись на юго-западе, они не заняли всего междуречья. На остальных землях по-прежнему жили племена машона, или шона, — многочисленные, но раздробленные и не имеющие такой единой военной организации, как зулусы и ндебелы. Некоторые из них стали данниками ндебелов, другие сохранили независимость.
Когда Сесил Родс готовился к захвату междуречья, он думал о шонах куда меньше, чем о ндебелах. От них он не ждал серьезного вооруженного сопротивления. Более того, Родс даже надеялся, что шоны увидят в белых людях освободителей от власти «кровожадных» ндебелов. Идея о том, что шоны подвергаются постоянному угнетению со стороны ндебелод, широко распространялась сторонниками Родса.
Шоны действительно не славились такой воинственностью, как ндебелы, а были известны трудолюбием в земледелии и скотоводстве, искусностью в ремеслах. Хорошо знавший их миссионер Джон Маккензи писал: «Машона — самое трудолюбивое и искусное племя во всей Южной Африке… Оно — первое среди всех племен по своим познаниям в области сельского хозяйства, по своему искусству плавки металлов и особенно по своей превосходной обработке железных орудий, таких, как наконечники копий, мотыги, топоры, тесаки и т. п.».
Шоны жили в междуречье неизмеримо дольше, чем ндебелы. Жили по старинке. Исходили из тех условий мирного земного счастья, о которых сказано в песне одного из африканских народов:
Первое — это, конечно, не умереть молодым,
Второе — не впасть в нищету,
Третье — не знать огорчений и тягот,
Четвертое — чтобы жизнь была приятна для нас,
Пятое — быть счастливыми в детях,
А в-шестых — не пропустить подходящего случая,
Чтобы здесь, в нашем мире земном,
Без мучений заснуть последним сном.
В наши дни с народом шона связывают исторические события, которые долго считались одной из таинственных загадок Африки. В междуречье европейские путешественники часто находили остатки цивилизации, казавшейся им необычной для Африки. Сотни рудников. Массивные каменные строения. Крупнейшие из них местные жители называли «Великий Зимбабве».
Эти находки поставили ученых в тупик во времена Родса. Большинству европейцев и в голову не приходило, что африканцы могут самостоятельно создавать такую культуру. Правда, еще первые путешественники писали, что основное население междуречья — машоны добывают золото, хотя и в незначительных количествах. Что им-то и принадлежат древние рудники. Но на эти свидетельства никто не обращал внимания. Английский археолог Теодор Бент утверждал в 1892 году, что постройки Зимбабве «никак не связаны ни с одним из известных нам африканских народов» и что они вообще «не соответствуют африканской культуре».
Вот и появился домысел, будто именно здесь, в междуречье Замбези и Лимпопо, обнаружена наконец упомянутая в Библии страна Офир, откуда царь Соломон привозил золото для украшения своего храма в Иерусалиме. Изданный в 1885 году роман Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона» — один из отголосков этого домысла.
Догадок было множество. Ученые спорили, кем создана культура Зимбабве — финикийцами, арабами или индийцами.
Теперь историкам проще. С помощью современных методов исследования они установили, что строения Зимбабве относятся не к седой древности, а к середине нашего, второго тысячелетия, то есть возникли четыре-пять веков назад. Значит, к царю Соломону и финикийцам они во всяком случае не имеют отношения. В наши дни доказано, что культура Зимбабве местного, африканского происхождения.
На территории междуречья было много переселений и кровавых междоусобиц. Племена перемешивались. Так что было бы большой смелостью прямо назвать создателями Зимбабве предков какого-либо из народов, живущих сейчас в междуречье. И все-таки можно сказать, что и в шонах тоже наверняка течет кровь средневековых строителей Зимбабве.
Правда, и теперь еще не все загадки решены. Археологами найдено множество бус, похожих на занзибарские, индийские, индонезийские… Большинство ученых считают эти находки следами не изученных до сих пор связей и контактов между континентами.
Споры продолжаются, хотя и не такие бурные, как во времена Родса, когда происхождение руин Зимбабве было не только предметом академических дискуссий, но и модной темой в аристократических салонах. Родс также отдал ей дань. В годы завоевания междуречья он собрал у себя в Кейптауне множество реликвий из Зимбабве. В девяностых годах он любил показывать их знатным гостям и горячо спорил о том, кому же принадлежали эти развалины — финикийцам или арабам до начала магометанства.
Эти рассуждения Родса пересказал французский ученый и путешественник Пьер Леруа-Болье. Описание их встречи тогда же появилось и на русском языке: Родс «велел принести «Книгу Царств», читая отрывки, относящиеся к Соломону и путешествию Гирама за золотом в страну Офир; взяв потом перевод Диодора Сицилийского, он читал нам те места, где автор описывает золотые залежи, находящиеся к югу от Египта, и способы их разработки». Родс считал, что остатки золотых рудников в междуречье совершенно соответствуют описаниям Диодора Сицилийского.
— Я не утверждаю, — говорил он, — что эти залежи разрабатывались именно египтянами, но они разрабатывались народом, обладавшим той же цивилизацией.
«Он достал потом, — продолжал Леруа-Болье, — золотую медаль, найденную близ этих же развалин, но гораздо позднейшего происхождения… по этому поводу он стал говорить о многочисленных иезуитских миссиях, отправлявшихся в эти страны в XVI столетии».
— И все это пропало, — заключил Родс с некоторым оттенком меланхолии.
По мнению француза, Родс «думал, конечно, что это служит как бы оправданием тому, что высшая раса захватила эти страны; его миссия — снова внести в них ту цивилизацию, которую варвары уничтожили и которую португальцы не сумели восстановить, несмотря на большие усилия».
Так через призму своих интересов Родс воспринимал давнюю африканскую культуру.
Какими же видел их Родс?
Ну, а какими видел он своих современников — ндебелов и машонов? Как представлял себе народы, которые ему предстояло покорить? Знать это важно не для того лишь, чтобы лучше понять самого Сесила Родса. В его взглядах отразились представления об африканских народах, типичные для многих его соотечественников и современников.