Один из десятков тысяч
Как раз в октябрьские дни 1871-го в те места и отправился Сесил Родс, навсегда расставшись со своей плантацией у побережья Индийского океана.
Путь пролегал через Оранжевую республику. Родс впервые видел столько бурских ферм — в Натале он жил среди поселенцев-англичан. Начиналась весна, природа расцветала. Животный мир тех мест был еще очень богат: стада антилоп, зебры, жирафы, страусы, дикие кошки, гиены, шакалы. Встречались еще и львы, и слоны, и носороги.
Путь долог, даже по прямой — километров шестьсот, и пришлось ведь перебираться через Драконовы горы, самые высокие в Южной Африке, преодолевать глубокие ущелья, русла рек, и полноводных, и высохших. Дорог зачастую не было, а о мостах не могло быть и речи. На всем пути постоялый двор оказался только в Блумфонтейне, который был тогда маленьким неприметным поселком, столицей столь же неприметной бурской республики Оранжевое свободное государство.
В большом запряженном волами фургоне Родс вез продукты и вещи. Вместе с заступом и ведром для добычи алмазов — словарь древнегреческого языка и несколько книг античных авторов: не покидала мечта об университете. Сам Родс ехал впереди фургона верхом на пони. Пони не выдержал трудного пути, околел. Человек оказался выносливее. В ноябре добрался до холма Колсберг, крупнейшего лагеря старателей, когда вместо флагов независимой республики старателей уже развевался «Юнион Джек». Среди сотен участков (каждый по 31 квадратному футу) три принадлежали его брату Герберту.
В письме к матери Родс описал это место, которое и стало потом городом Кимберли. «Представьте себе небольшой холм. Самая высокая его точка поднимается всего лишь на тридцать футов над окружающей местностью; в ширину этот холм — сто восемьдесят ярдов, в длину — двести двадцать; все пространство вокруг холма занято белыми палатками, а за ними на мили и мили — плоская равнина с пологими возвышенностями здесь и там. А теперь взгляните на холм от входа в мою палатку. Перед Вами — словно бесчисленные муравейники, покрытые черными муравьями так густо, как только можно; это муравьи — человеческие существа. Вспомните, что на этом холме — шестьсот старательских заявок и каждая из них в свою очередь разделена обычно еще на четыре участка, и на каждом из них работает, как правило, шестеро черных и белых. Значит, десять тысяч человек возятся ежедневно на кусочке земли площадью в сто восемьдесят на двести двадцать ярдов.
…По всему холму — дорожки, по ним на тележках вывозится порода… Но перил у этих дорожек нигде нет, и мулы, тележки и все остальное то и дело летит вверх тормашками вниз, в уже глубоко вырытые ямы».
Видно, щадя мать, Родс не написал, что с висячих настилов летели вниз не только повозки и тачки, но и люди. Их изуродованные тела поднимали потом в тех же больших кожаных мешках, в которых из каждой ямы доставляли наверх породу. Чаще это была участь черных рабочих, выполнявших самую тяжелую работу, — старатели нередко нанимали их, оставляя за собой только роль надсмотрщиков. Но гибли и белые.
Алмазную лихорадку в Южной Африке мы представляем далеко не так отчетливо, как золотую в Клондайке или Калифорнии. Но брет-гартовский «Ревущий стан» и джек-лондонская «Страна Белого Безмолвия» в какой-то мере дают представление о Кимберли.
Жара. Сушь. Нет свежих продуктов, не хватает самого необходимого. Страшная дороговизна — из-за дальности и трудности пути. Цены в Кимберли во много раз выше, чем в Кейптауне. Недостаток питьевой воды. Эпидемии.
Как найти хороший участок? И как защитить его? Постоянное нервное напряжение, мгновенная смена радости и отчаяния. Убийства. Самоубийства. Смерть — не событие, а будни. Болезни, даже самые страшные, — ничто. Мысли людей занимает одно — алмазы.
Ямы становятся все глубже и глубже, переборки между ними истончаются, обвалы происходят все чаще. Сам холм с каждым днем уменьшается, стесывается тысячами лопат. Усилиями старателей на месте холма Колсберг со временем возникло самое большое искусственное углубление в земной коре. Его назвали Большой ямой. К 1914 году, когда разработка этих копей была прекращена, глубина кратера достигла 1098 метров и из него извлекли уже больше трех тонн алмазов. Место это до сих пор привлекает множество туристов.
Кажется, Родс предвидел такой оборот событий. «Когда-нибудь на месте этого холма я увижу большой водоем», — писал он. Вряд ли он понимал, что, когда такое время наступит, именно ему, Сесилу Родсу, и будет принадлежать все это.
Но как же это случилось? Включиться в число старателей, стать одним из десятков тысяч человеческих существ, копошившихся в этом муравейнике, — разве это уже все? Восемнадцатилетний молодой человек без опыта старательского дела, да, в сущности, и вообще без жизненного опыта…
В самое ответственное время — на первых порах — Родс оказался предоставлен самому себе. Уже через две недели после приезда на прииски он оказался один: Герберт надолго уехал в Наталь, а оттуда в Англию. А ведь среди конкурентов Сесила были люди с большим опытом приискового дела.
Так как же все-таки он разбогател? В чем состоял, как сказали бы сейчас, феномен Сесила Родса?
Ваше благородие, госпожа удача
Тайну быстрых обогащений нелегко понять (да что там говорить, признаюсь, мне сейчас трудно понять секрет появления «новых русских»). Не потому ли так широко бытовали в Америке легенды о мальчишках-чистильщиках сапог или разносчиках газет, вдруг становившихся миллионерами. Конечно, проще всего объяснить дело слепой удачей — a little bit of luck, как говорят англичане.
Веселый Бог Удачи
Умножил мой доход.
Вскоре же по приезде на копи Родс писал матери: «В субботу я нашел 175/8 каратов… Я надеюсь получить за них сто фунтов… Вчера я нашел отличный камешек в три с половиной карата, продал за тридцать фунтов… В среднем я нахожу тридцать каратов в неделю». Скоро он стал приобретать участки для самого себя, не довольствуясь теми, что уже имелись у брата. Когда Родсу было восемнадцать с половиной лет, его участки оценивались в пять тысяч фунтов.
Так что удачи были. Но разве этим все исчерпывается? Родс с самого появления своего на алмазных копях не входил в число беднейших старателей. Нужды он не знал. Ему не приходилось думать, что он будет есть завтра и будет ли у него крыша над головой. В случае неудачи на юге Африки он всегда мог вернуться в Англию.
Мы не знаем, с какой суммы он начинал: сколько дал ему отец, отправляя в дорогу, сколько он заработал в Натале продажей хлопка. Знаем только, что он получил две тысячи фунтов от тети Софи, сестры своей матери. Но даже эта сумма — только часть его достояния — разве она так уж мала? Многие из тех, кто разбогател в пору алмазной горячки, начинали с неизмеримо меньшего. Братья Родсы были среди тех весьма немногих старателей, которые владели целыми, неподеленными участками. Большинству это было не по карману.
Старший брат при всей своей непоседливости, а может быть, именно благодаря ей, оказал Родсу услугу. Он поспел на копи одним из первых. А потом часто уезжал с копей. То его манили слухи о золоте, найденном где-то в глубине континента, то он продавал оружие африканским вождям, за что был посажен португальцами в тюрьму в Лоренсу-Маркише… И как когда-то доверил младшему брату ферму, так доверил ему и работу на своих участках, а это была хорошая школа. В 1873-м Герберт уехал совсем и продал Сесилу свои участки. Еще через несколько лет, забравшись далеко в глубь Африки, он погиб где-то у озера Ньяса. Вроде бы сгорел в своей хижине во время пожара из-за взрыва бочонка рома. Смерть искателя приключений.
Итак, Сесил уже в 1873-м стал полновластным хозяином нескольких неподеленных участков. И у него были деньги. Но и это еще не разгадка тайны его обогащения. Чтобы приумножить этот капитал, нужно было обладать определенными свойствами характера. Родс ими обладал. Прежде всего его отличала целеустремленность, поражавшая всех, кто его знал и в юности, и в зрелые годы. И способность быстро ориентироваться в сложной обстановке (потом она, бывало, изменяла ему, но в молодости, в решающие годы жизни, кажется, действовала безотказно).
Довольно рано развилось у него и умение оценивать конъюнктуру рынка. И стремление искать новые пути для решения своих задач. Даже чисто технические средства. К изумлению других старателей, он то привозил издалека паровую машину, то покупал насос для выкачивания воды из копей, то вдруг загорался новой неожиданной идеей. Производством льда, например. Организовал его продажу.
У Родса рано проявился талант, который считают залогом успеха предпринимателей и менеджеров: умение находить нужных людей, привлекать их к себе и использовать. Он говорил, что каждый человек имеет цену. Разбогатев, стал подкупать и покупать нужных людей. Поначалу таких возможностей у него не было, приходилось уговаривать, объяснять, сколь радужны перспективы сотрудничества, пускать в ход лесть…
Так он сумел найти незаменимого компаньона. Чарлз Радд был опытнее Родса, на девять лет старше, имел отличное образование — окончил Харроу и Кембридж, умело вел дела и обладал средствами. Одним словом, он стал для Родса тем же, чем Мак-Кулло — для киплинговского Энтони Глостера. И Родс так же сумел выжать все из своего компаньона, подмял его под себя, заставил служить своим целям.
На алмазных копях Родс столкнулся с самыми разными людьми. Сколько оттенков кожи, сколько социальных типов, характеров! Он постигал сложную науку — управлять. В первую очередь африканцами, теми, кто составлял основную человеческую массу на громадном материке, где ему предстояло прожить свою жизнь. Конечно, Родсу чем-то помог опыт, приобретенный в Натале на хлопковой плантации, хотя и был этот опыт невелик.
В сущности, только тут Родс увидел, сколь многолико население Южной Африки. Там, в Натале, он сталкивался только с соотечественниками — англичанами, а из коренного населения — с зулусами, это был их край. Представителей других африканских народов там почти не было. А тут, в Кимберли, кого только не увидишь. «Тут бушмены, коранна, готтентоты, гриква, ботлапинги, дамара, баролонг, барутсе, бакатла, баквена, бамангвату, бапели, магалака, батсветла, баганана, басуту, магваба, мазулу, масвази, матсветства, матонга, матебеле, мабаса, мампондо, мамфенгу, батембу, макоса и многие другие», — писал из Кимберли священник-африканец Гвайи Чамзаше. Европейцы обычно всех их именовали «кафрами» — «неверными», как их прозвали когда-то арабы. Это была разноязыкая, пестрая масса.